Сообщалось также, что мы можем выдержать удар врага, так как наши фабрики и заводы работают теперь прекрасно и фронт получает всё больше и больше самолётов, танков, артиллерии, миномётов.
«Эх, скорей бы, – думал тогда Иван, – убедиться нам всем в этом на собственной шкуре…»
Утверждалось, что, для того чтобы выдержать удар, нам не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях, что в этом теперь наш главный недостаток: «Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если хотим спасти положение и отстоять Родину».
И это тоже было справедливо. Иван соглашался с тем, что это было серьёзным недостатком, но он был уверен, что – не главным.
А приказ рубил: «Нельзя терпеть дальше командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Паникёры и трусы должны истребляться на месте».
Иван был согласен с тем, что паникёры и трусы в наших рядах представляют серьёзную опасность в бою. Не раз он сам был свидетелем того, как такие настроения, словно огонь сухую солому, мгновенно охватывали ряды бойцов. А несколько трусов, побежав, легко могли увлечь в отступление других бойцов, открывая фронт врагу. Но как их всех можно «истребить на месте», Иван плохо себе представлял. Для него это было мучительно тяжело, почти невозможно.
В приказе 227 приводился «удачный» пример использования фашистами штрафных рот и заградительных отрядов и предлагалось «поучиться в этом деле у наших врагов – для одержания над ними потом победы». Эта часть приказа была для него самой трудной. Он долго размышлял над этим, но так ничего и не решил для себя.
Некоторые осторожно высказывали своё мнение, считая, что в свете этого приказа из-за отдельных панически настроенных бойцов могут невинно пострадать хорошие командиры.
Да, по-разному отнеслись к этому приказу. Сопровождая легкораненых бойцов в батальонный медпункт, он услышал, как военврач второго ранга, горячо обсуждая с медработниками последствия приказа, сказал:
– Под шумок свои будут стрелять в своих. При отступлении заградотряд будет задерживать отступающих, а последние, отходя с оружием, могут сами открыть огонь по заградотрядам. А немцы в это время будут захватывать территорию. Заградотряды не помогут. Это не то что у немцев: хватает пулемётов на передовой линии и в заградотрядах. У нас, если поставить пулемёт в заградотряде, его не будет на передовой линии.
И с этим Иван не мог не согласиться.
Среди младшего комсостава многие так и говорили: «Штрафные батальоны – вещь неплохая, но с ними получится так же, как и с дисциплинарными батальонами. На протяжении месяца весь командный состав пойдёт в штрафные, а воевать будет некому».
В самой идее заградотрядов для «истребления трусов и паникёров на месте» Ивану виделось что-то неестественное, варварское, сродни бесчеловечному наказанию децимацией в римских войсках, о которой он знал ещё со школы. Децимация, когда за провинность одних солдат жестоко наказывался смертью каждый десятый воин, хорошо способствовала укреплению дисциплины в рядах римских легионеров, но какой это достигалось высокой ценой!
У них в части произошёл трагический случай, когда к ним поступило пополнение молодых воинов-связистов.
Один из лейтенантов из-за того, что не успел сориентироваться на местности и не смог вовремя установить прервавшуюся с одним из подразделений связь, был отдан под трибунал. Скорый суд на месте приговорил его к расстрелу. В другое время он мог бы отделаться штрафной ротой. В другое время, но не сейчас, когда ему просто не повезло. Хотя, как это уже понимал Иван, на войне никогда не угадаешь, где и в чём тебе «повезёт», а где – нет.
Расстрел произвели у штаба, на откосе крутого берега реки, перед строем его товарищей. Ивану навсегда горячо вплавилось в память, как перед строем стоял совсем молодой мальчик, их товарищ, в расстёгнутой гимнастёрке, без ремня, без фуражки. Красивое его лицо с правильными, как принято говорить, чертами было совершенно растерянным. Он был бледен и, казалось, ничего не понимал: почему он, вчерашний школьник, добровольно написавший заявление на фронт, пошедший на войну с горячим и искренним желанием защитить свою Родину от нашествия врага, подвергается сейчас жесточайшему смертельному наказанию. Расстрел произвела охрана штаба. Ивану хорошо запомнились отстранённые и равнодушные лица крепких, хорошо одетых и вооружённых автоматами бойцов охраны в момент исполнения приговора.
Похожих случаев, к сожалению, было много.