Как потом показал опыт, вся тяжесть приказа 227 обрушилась в первую очередь на рядовых, а также младший и средний комсостав, который непосредственно находился в боях, в меньшей степени затронув старшее и высшее командование. Иван также потом убедился, что во многом деятельность заградительных отрядов Сталинградского фронта не была такой «варварской», как ему представлялось вначале.
В период ожесточённых боёв с противником они сыграли и свою положительную роль в деле наведения порядка в частях и предупреждения неорганизованного отхода с занимаемых рубежей, а также возвращения солдат на передовую. Почти всех бойцов, сбежавших с передовой и задержанных заградотрядами, просто возвращали в их части и на пересыльные пункты. Совсем малая часть направлялась в штрафные роты и батальоны. И только единицы из тысяч бойцов были расстреляны. Нередко заградотряды сами вступали в бой и задерживали продвижение врага.
Но, несмотря на это, Иван так и не смог избавиться от тяжёлого чувства, порождённого осознанием того, что в его армии, в которой воюют он и его товарищи, настоящие его братья, существует такое чуждое, чудовищное явление, как заградотряды, порождённое, в свою очередь, таким своевременным и всё-таки правильным приказом № 227.
Приказом, в котором впервые открыто и честно была показана вся нависшая над страной смертельная опасность. Приказом, в котором громко, доходчиво и чётко было предъявлено требование к каждому воину прекратить отступление. Приказом, который, с одной стороны, укреплял воинскую дисциплину, а с другой – карательные функции которого повисали дамокловым мечом над головами командиров и солдат, особенно в условиях отступления по объективным причинам, при отсутствии чёткого взаимодействия и взаимосвязи в военных действиях. Усугубляло такое действие приказа и множество случаев несправедливого его применения.
А ещё думалось Ивану: «Приказ приказом, но и вклад политработников в воздействие на сознание наших бойцов нельзя отрицать. За этот трудный год войны политработники тоже, как и все, научились многому».
Всё меньше оставалось на виду трусов и болтунов, говоривших с солдатами и командирами одними лишь пустыми «лозунгами». Такие, конечно, всегда были, и осталось их немало, но на передовой их становилось всё меньше и меньше. Всё-таки больше появлялось других. В атаку такие политруки всегда поднимались в числе первых, этого у них не отнять. А главное – многие из них перестали декламировать бойцам передовицы из «Правды» и «Красной звезды», а читали солдатам письма от родных, которые уже побывали под фашистской пятой и чьи районы были освобождены. Они там такое писали о зверствах немцев и полицаев на оккупированных землях, что после этих политзанятий все были готовы фашистов голыми руками рвать. Какое уж там – отступать без приказа.
«Без такого приказа сейчас нельзя», – подумал Иван.
Приказ 227 ни в коем случае не ставил под сомнение мужество и героизм защитников Родины и саму значимость каждой победы над врагом.
17
Враг, усиленный более чем пятьюдесятью дивизиями, которые гитлеровское командование перебросило с кавказского направления, а также армиями союзников фашистской Германии, вёл в те дни наступление на Сталинград по двум направлениям: с северо-запада, из районов Вертячий – Калач, и с юго-запада, из района Аксай. При этом сам Сталинградский фронт растянулся более чем на восемьсот километров. В первые дни августа под натиском неприятеля наши войска оставили Котельниково, а передовые части 4-й немецкой танковой армии развивали наступление на Абганерово и Плодовитое.
Жаркими были те летние дни и ночи августа сорок второго. Много было, как сообщалось потом в сводках, «малых и больших боёв». Только для солдата любой бой был большим.
В те дни бои проходили по одному заведённому порядку. Почти всегда начинали немцы. Где-то в пять-шесть утра появлялась «рама», облетая наши позиции. Потом – бомбардировщики, обычно юнкерсы. Тогда они не боялись наших зениток да и истребителей, так как их почти не было.
Немецкие пилоты гнали свои ревущие машины чуть ли не до самой земли. Обычно они делали определённое количество заходов, от четырёх до шести, аккуратно, по-немецки, рассчитывая боеприпасы. Очень часто под конец предпринимали ещё одну, «психическую», атаку, сбрасывая на наши позиции дырявые железные бочки либо куски рельсов и арматуры, издававшие при падении нестерпимо резкие звуки.
После воздушной атаки начиналась наземная. Существенным отличием наших атак и контратак от немецких было то, что часто нам приходилось сражаться без поддержки с воздуха и от артиллерии. Сражаться яростно, до последнего бойца.