31
Для Ольги наступили дни, заполненные тяжёлой работой в госпитале. Она ежедневно видела боль и страдания других людей, и это помогало ей не думать о собственном горе.
В те дни Ольга всё делала механически. Просто потому, что так было надо. Надо было помогать раненым, надо было принимать пищу и надо было забываться сном после многих часов непрерывной работы.
Ольге иногда представлялось, что она стоит у непрерывно работающего конвейера. Это был конвейер страданий. Страданий сильных мужчин, бойцов, получивших ранения.
Перед глазами Ольги плыли перевязанные ноги, руки, головы, маячили бинты, шинные, гипсовые повязки. Они продолжали плыть перед ней, когда она закрывала глаза, засыпала, проваливалась в сон.
Сны ей если и снились, то какие-то рваные, беспокойные. Как будто она всю ночь плутала по тёмным запутанным дорожкам. Перед тем как проснуться почти всегда на короткий миг она выходила из бесконечных тёмных коридоров куда-то к свету, где были мама с папой. И она каждый раз радовалась во сне тому, что они живые и разговаривают с ней. Как горько, особенно в самые первые секунды, было потом просыпаться!
Раненых прибывало в госпиталь всё больше и больше. Каждый из них по-своему справлялся со свалившейся на него бедой. Были и те, кто не скрывал своей радости от ранения. Радости, что благодаря этому остался жив и нескоро отправится на фронт. А может, и вовсе не отправится.
Но много было и тех, кто отчаянно стремился опять на передовую, горестно досадуя на своё несвоевременное и такое неудачное ранение. Ранение, которое лишило его права быть рядом со своими товарищами и бить с ними врага. Многие, находясь в бреду и жару, продолжали воевать, кричали и размахивали руками.
В сентябре к ним поступили три танкиста из разных экипажей. Все они лежали рядом. У одного из них, командира танковой роты, было пулевое ранение в грудь. Ранение было средней тяжести, пуля не задела никаких жизненно важных органов, и танкист шёл на поправку.
Двое других были очень тяжёлые. Они сильно обгорели и были забинтованы с толстым слоем ваты. За ночь всё это промокало, и приходилось подбинтовывать несколько раз.
У одного сильно обгорела вся левая половина тела, был выжжен левый глаз. Он мог говорить слабым свистящим шёпотом. Губы у него были обожжены, и на них постоянно лопались красные от запёкшейся крови корки и проступали кровавые каналы.
У другого, тоже сильно обгоревшего, практически отсутствовала нижняя половина лица и правый глаз. Он не говорил, а только приглушённо хрипел, когда пытался что-то сказать.
Ольга часто, особенно в первые дни, как поступили к ним эти танкисты, подходила к этим двоим. Смотрела, проверяла, как они. Из-под кучи бинтов хрипло раздавались прерывисто-свистящее горячее дыхание и редкие стоны.
У одного, самого тяжёлого, из отверстия среди бинтов на лице, там, где должен был быть рот, края бинтов постоянно окрашивались расползающимися розовыми кругами. Плотно забинтованные руки тяжело покоились на груди. Положив пальцы на бурые пятна бинтов, Ольга чувствовала сильные удары сердца. Ей казалось, что там у танкиста вместо сердца – раненый зверь, попавший в западню из марли и бинтов, который рвётся у него из груди на свободу.
Она жалела их. Ещё вчера это были крепкие воины-богатыри, они врывались в ряды врага, уничтожали его, сминали своими танками его технику. А сегодня лежат беспомощные, замотанные в бинты, словно большие тряпичные куклы, и терпеливо надеются на успешное лечение и выздоровление, понимая, насколько это будет трудно и долго.
Танкист – командир роты Александр Трофимов, который шёл на поправку, рассказывал Ольге:
– Приказ у нас был прост: не пустить немца любой ценой! Всё! Я тогда, перед своим ранением, собрал командиров взводов, объяснил им обстановку. Двинулись вдоль дороги. Головным шёл мой танк. Атаковали на скорости, совершенно не имея понятия, сколько фашистов там, есть ли у них танки, противотанковые орудия. Не до того нам было. Я осмотрелся – из десяти танков за мной идут только восемь, двух, вот этих, – он показал рукой в сторону лежавших рядом двух танкистов, – в строю нет.
Танкист тяжело закашлялся. Потом, отдохнув немного, продолжил:
– Смотрю: один вертится на гусенице, другой ведёт огонь с места. Восхитился я ими тогда: «Какие же молодцы эти ребята, танки не бросили, ведут огонь с места, поддерживают нас, пока остальные жмут вперёд». Тут их одного за другим и подбили. Ребята эти единственные из своих экипажей уцелели. А ведь, ты знаешь, никогда бы им здесь не лежать, если бы не наша санитарка Мария. Но она не обычная санитарка! Она единственная, в том числе и среди санитаров-мужчин, кто смелость имеет вытаскивать раненых танкистов из горящих машин. Она их обоих и вытащила. Как она так может, ума не приложу! Даже мне, которому не раз приходилось драпать из подбитых и горящих танков, трудно себе представить, как на такое может решиться человек, тем более женщина. Да мы все убегаем без оглядки из этого бурлящего страшным пламенем бронированного гроба. И удираем не только от огня. Там же на дне лежит целый арсенал, до десятка снарядов, куча гранат и пулемётных дисков с патронами. И это всё в любой момент может рвануть! И вот мы, мужики, из горящих танков удирали, а она, натянув на лицо лётные очки, чтобы мгновенно не выжгло глаза, бросалась в люк и вытаскивала раненых или просто оглушённых или растерявшихся танкистов.