Воины, защищавшие город, использовали всё, что могло нанести урон врагу. Они могли неожиданно появиться в его тылу из люков канализации. В ответ фашистские огнемётчики выжигали подвалы и канализационные колодцы, забрасывали окна гранатами.
Часто в дни обороны неприступными крепостями становились простые жилые дома. Далеко не каждому из них доведётся остаться в людской памяти, а те, что останутся, будут обрастать легендами и историями, зачастую не соответствующими тому, что было на самом деле.
Ведь в истории войны не всегда находится место справедливости и беспристрастности. Город хорошо знал, что во всех человеческих войнах истинные герои погибали в первую очередь и часто оставались потом неизвестными. Они прокладывали дорогу тем героям, которые шли за ними. И тем, кто прятался за их спинами.
Но таков удел всех легенд и сказаний. История часто «вершится» не произошедшими событиями, а устами летописца. Это необходимо для сохранения живой памяти о тяжёлых временах. Как необходимы для памяти грядущих поколений живые символы тех грозных дней.
Одним из таких символов стал легендарный Дом Павлова. Расположенный в самом центре города, он сопротивлялся захватчикам и отбивал их многочисленные атаки в течение долгих и напряжённых пятидесяти восьми дней и ночей. Гарнизон под командованием Ивана Афанасьева, удерживавший этот дом, уничтожил при этом немцев больше, чем те потеряли при взятии Парижа. На личной карте Паулюса, как будут свидетельствовать потом участники тех событий, эта обычная сталинградская четырёхэтажка значилась как крепость.
Но не одними сражениями жил город.
Страшным было то, что среди всего этого грохота, огня и разрушений в грудах камней, развалинах, водостоках, заваленных подвалах, землянках, а иногда просто в земляных норах ютились женщины, старики и дети. Они прятались от смерти, закапываясь в землю, страдали и умирали от голода, замерзали, но продолжали оставаться в осаждённом городе. Они привыкли спать под грохот бомбёжек, укладываться в своих земляных норах как можно ближе головой к выходу – чтобы потом, если случится обвал, проще было откопаться. И когда их заваливало землёй, они откапывались сами и откапывали других. И продолжали жить.
Многие пробирались тайком на элеватор – набрать горелого зерна. Потом его размачивали, толкли, чтобы хоть как-то прокормиться. Один из путей на элеватор проходил через разгромленную библиотеку. Здание было раскурочено, но книги остались целы и валялись повсюду. И город видел, как жители садились там, на развалинах, откладывая в сторону зерно, брали в руки книги и подолгу читали их. Зерно могло спасти их от голода, но книги спасли от другого – внутреннего опустошения. Они врачевали людские израненные души, позволяли на время забыться, давали надежду.
Много жителей оставалось на захваченных врагом территориях города.
Прячась от бомбёжек, матери с детьми иногда сознательно рассаживались «голова к голове», чтобы, если суждено им погибнуть, то погибнуть всем и сразу. Такой силы было отчаяние, наполнявшее сердца людей, что часто, когда немцы заставляли женщин уносить с дороги мины, матери вели за собой своих детей, боясь расстаться с ними и в смерти.
Были случаи, когда враг, пытаясь проникнуть вглубь обороны города, гнал впереди себя женщин и детей, прикрываясь ими как живым щитом.
Многих из жителей враг увозил далеко, угонял в рабство. В захваченной фашистами части города распространялись обращения с призывом добровольно отправиться на работу в Германию. В них говорилось: «Трудящиеся Сталинграда! Большевики и евреи повергли вашу страну в пламя войны и принесли нужду и голод. Ваши жилища уничтожены, и ваши города превращены в пустыни. Впереди вы не имеете ничего. Вы без работы и хлеба. Суровая зима ждёт вас! Немецкий народ хочет вам помочь! Он найдёт вам работу и хлеб…» В таких обращениях сообщалось о «приёмныхместах», куда должны явиться жители города. Также указывалось, что «не желающие работать будут отправлены принудительным порядком в исправительно-трудовые лагеря».
Жителей разлучали с городом. И город знал, что мало кого из них ему суждено увидеть вновь.