В той комнатке им показалось, что мир вокруг растворился и они остались в нём одни. Не было ни госпиталя, ни раненых, ни самой войны.
Была только высота, от которой замирало сердце и перехватывало дыхание. И невесомость. И высоко-высоко в этой невесомости, в жадном и скором движении, в прикосновении рук и губ они были неотделимы друг от друга, сплетаясь всё крепче и ближе, превращаясь в единое целое.
После они лежали, тесно прижавшись друг к другу.
Оля задремала, повернувшись набок, а Иван, зарывшись лицом в её волосы, нежно, боясь разбудить, трогал губами её шею. У него кружилась голова, но теперь это было от волшебного аромата её волос, её тела. Иван дышал Ольгой и всё не мог надышаться.
Он понял, что нашёл ответ на извечный, мучивший людей вопрос: «Что такое счастье?» Счастье было простым и ясным. Для него счастьем сейчас было любить её, вдыхать её аромат, обнимать её, быть рядом с ней.
А на следующий день он выписался из госпиталя и отправился в свою часть. Туда – на правый берег Волги.
4
До переправы Иван добрался к вечеру, в кузове попутного грузовика, с группой таких же, как он, выписавшихся из госпиталя бойцов. Водитель вёл машину лихо, и каждый ухаб чувствительно отдавал Ивану в заживший бок. Колонну из автомобилей и бронетехники, к которой они пристроились, обстреляли с воздуха. Пришлось выпрыгивать из машины и отбегать от дороги, чтобы залечь. После налёта двинулись дальше. В воздухе над Сталинградом, как и на земле, постоянно шли бои. Но движение к реке и от реки не останавливалось.
«Как сильно изменилась Оля», – думал Иван.
Их прощание сегодня днём было коротким.
Её глаза, подрагивающие плечи. Ольга попрощалась с ним отрывисто и быстро. Иван видел, что она просто пытается сдержать слёзы. Он сам коротко обнял её, поцеловал и поспешил наружу.
Как мало в ней осталось от той хрупкой и воздушной девочки, какой она была до войны! Нельзя было сказать, что она сильно изменилась внешне. Но совсем по-другому смотрели её глаза. Печать тяжёлых испытаний, пережитого горя и одновременно зрелости, упрямого преодоления всего этого читалась в них. Да ещё губы её иногда непроизвольно плотно сжимались, придавая лицу сосредоточенно-упрямое выражение.
Но всё равно она оставалась для него самой прекрасной, самой милой. Любимой его Олей.
На песчаном берегу переправы было оживлённо и шумно. Но оживление это было деловитое и организованное. Не как во время первых дней осады города, когда Иван переправлялся здесь в прошлый раз.
Фашисты размеренно и методично, следуя строго установленному графику, обстреливали переправу и всю слободу из тяжёлых миномётов. Мины разрывались и невдалеке, и совсем близко. Но, несмотря на такую грозную опасность, люди спокойно продолжали выполнять свою работу. Санитары выносили и сопровождали раненых. На правый берег переправлялись солдаты и грузы.
Иван, помня о своём обещании, которое он дал Сане, что на правый берег будет переправляться с ним, высматривал его бронекатер. Этой ночью с переправы в город были доставлены лёгкие танки. Сегодня ожидалась переправа бронетехники и полковой артиллерии.
Комендант переправы, невысокий полный мужчина с красными глазами, изучив документы Ивана и выслушав его просьбу о бронекатере, сначала строго сказал:
– Так оно не положено!
Потом, видя, что Иван никуда не уходит, вдруг немного смягчился, добавил:
– Нужный вам бронекатер надо ждать, а вы ещё можете успеть переправиться на пароходе, с которого разгрузили раненых, уже идёт его загрузка.
На пароход тем временем быстро сгружали снаряды, провиант и увесистые мясные туши. Иван попросил коменданта всё же разрешить ему переправиться на бронекатере. Он рассказал ему про Александра Дудку, своего друга, который на нём служит. Услышав про Саню, комендант почему-то помрачнел, насупился и ненадолго задумался, а потом как-то устало и сердито махнул рукой, как бы сдаваясь и разрешая.
Ждать пришлось недолго. Подошёл бронекатер и начал разгружаться, Иван не смог разглядеть Александра, но тот сам его нашёл, внезапно появившись откуда-то сбоку и так сильно, по-дружески, хлопнул Ивана по спине, что в глазах потемнело.
– Здорово, Ваня! Готов к труду и обороне?
Всё та же белозубая улыбка на прокопчённом, исцарапанном лице. Да ещё кисть левой руки у Сашки была замотана грязными бинтами.
– Саня, здорово! Возьмёшь на борт?
– Конечно. Я уж тебя заждался тут.
– Тебя тут комендант переправы знает и, похоже, не очень любит.
– Это Никитич-то? Ну да, есть такое… Может, потому, что я его не комендантом, а командором называю. Точнее даже – статуей командора.