Заслоняя свет, перед самым входом в их землянку маячил голым торсом боец из их штурмовой группы, Лёшка Безбородов. Все знали, что Лёшка неплохо сочиняет стихи. В минуты отдыха он иногда читал свои стихотворения, некоторые из них даже пробовал напевать на разные мотивы.
И сейчас в своей обычной манере, шагая взад-вперёд, он сочинял новое стихотворение. При этом сосредоточенно проговаривал и повторял отдельные строчки и целые четверостишья. Лёшка не видел, что Иван с Кириллом были рядом и наблюдали за ним. А им отчётливо слышалось каждое слово.
Новое Лёшкино стихотворение было о советском солдате:
Лёшка остановился, замолчал, засопел. Потом начал что-то быстро и неразборчиво бормотать. Немного погодя быстро закончил:
Они немного помолчали, с интересом прислушиваясь к Лёшке, потом Монах продолжил:
– Понимаешь, Иван, я постоянно вспоминаю тот дом. Ту ночь. Немцы эти убитые ко мне иногда во сне приходят. До конца дней своих я старшине нашему благодарен буду. Он ведь тогда весь грех мой несостоявшийся на себя взял. Не смог бы я себе потом простить, что сонных людей, пусть и врагов, как скотину какую, под нож пустил. Понял Дед тогда это. И сам, один там всех немцев резал. Он мне сразу шепнул, чтобы я вдоль стены ко входу в подвал полз и его там дожидался. Проверить, нет ли часовых там. Если есть, то снять. И быть готовым ему на помощь прийти, если шум поднимется. Не оказалось там у подвала никого в охранении, на наше счастье. В самом подвале потом на двоих офицеров наткнулись. Один мне прямо на нож кинулся. Второй совсем сонный был и сильно подвыпивший. Мы его без труда скрутили. Мне вообще, Ваня, показалось, что все они там сильно нетрезвые были. Запах стоял такой. Но когда я туда, к этому подвалу, полз, уши себе заткнуть хотел. Так жутко мне стало от хрипов этих предсмертных да бульканья этого страшного, когда наш старшина из них кровь пускал. Давно мы с тобой рядом воюем, а, видать, в нас не накопилось и малой доли ненависти к врагу супротив старшины нашего. Весь избыток этой ненависти ему достался. В нём она через край хлещет. Она его и поглотить, и раздавить может. Откуда у него её столько?
– Есть, Кирюш, откуда, – устало ответил Иван, не собираясь тем не менее ничего рассказывать Монаху про Николая. – И не дай Бог нам с тобой через такое горнило пройти, через которое он прошёл. Его злость и ненависть не надо с нашей равнять. Не сможем мы это всё точно с тобой взвесить: чьей ненависти в ком больше. Разные у нас сложились степенные коэффициенты этой самой ненависти. Да и есть ли она в нас, Кирилл, ненависть эта? Может, и нет её толком? Так, озлобление временное да проходящее.
Кирилл улыбнулся:
– Может, и нет, брат. Мы же русские с тобой люди. И не умеем толком и до конца ненавидеть. Отходчивы по натуре. Рождены мы просто не для этого. А чудно ты выразился про коэффициенты эти. Но я тебя понял. – И добавил уже серьёзно: – Да, царство Божие – не в этом мире.
6
В начале октября сорок второго года сражение в Сталинграде приняло затяжной характер. Фронт обороны 62-й армии растянулся в длину более чем на двадцать пять километров и в ширину – от двухсот метров до трёх километров. Немцы заняли часть районов города к югу от Царицы и до посёлка Купоросное, а на севере вышли к вершине Мамаева кургана. Таким образом, они стали просматривать и свободно простреливать почти всю территорию, которую удерживали наши, а главное – переправы через Волгу.
Иван понимал, как тяжело приходится всем, кто работает и воюет на переправах.
«Как там Саня?» – думал он, когда со стороны Волги доносился шум разрывов.
Передвижение вдоль линии фронта, вся эвакуация раненых, пополнение и снабжение войск 62-й армии осуществлялись теперь только по ночам, да и то почти всегда под огнём противника. Людей в боевых порядках 62-й армии катастрофически не хватало, а рассчитывать на значительные подкрепления от штаба фронта тоже не приходилось. Пополнение прибывало, но в последние дни очень скудное.