Все окна и дверные проёмы на всех этажах были выбиты, обгоревшая крыша обвалилась, но для обороны можно было использовать первый и второй этажи, а также подвальное помещение. К тому же вокруг дома были устроены окопы, где и залегли бойцы в круговой обороне. Впереди среди развалин разместилась наша миномётная батарея, полукругом устроились бойцы противотанковой роты.
– Воевать можно, – грузно падая в окоп рядом с Иваном, прогудел Охримчук. – Позиция хорошая. Только фрицев чего-то много на нас прёт.
Он принялся деловито рассовывать гранаты по устроенным кем-то углублениям-полочкам, оказавшимся в окопе. С другого бока, прикрыв глаза, тихо и быстро шептал молитву «Отче наш» Александров.
В самом начале боя сунувшиеся на их край немцы – более десятка танков и около двух сотен автоматчиков – пытались взять их в некое подобие полукольца и рассеять, прижав к дому. Наши бойцы, дав немцам подойти поближе, встретили их слаженным залпом. В танки полетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью. На подходе к дому задымились, дёрнувшись на ходу и уткнувшись дулом в сторону, несколько подбитых танков. В одном, видимо, рванул боекомплект – и оглушительный взрыв, сопровождаемый потоком устремившегося вверх огня, сорвал с танка башню.
Иван, высовываясь из окопа, посылал из автомата короткие очереди в маячившие впереди серые фигуры, окутанные дымом от горящих танков. Стрелял прицельно очередями, пока все эти фигуры не залегли. Рядом с ним тихо матерился Дед, подолгу выцеливая перед каждым выстрелом и снова перезаряжая винтовку. После каждого попадания он зло щурился и приговаривал:
– Так-то!
Когда пуля не достигала цели, он сплёвывал и выдавал на выдохе:
– От бл…дина…
Монаха рядом не было. Иван успел заметить, как тот, прихватив с полочки у старшины гранату, устремился в сторону, на левый фланг.
Получив такой серьёзный и неожиданный отпор, гитлеровцы залегли. Потом попятились. Отойдя, они начали обстреливать здание и позиции перед ним из орудий и пулемётов. Пришлось тем, кто оставался в окопах перед домом, отходить в дом, чтобы спрятаться в его подвалах от летящих снарядов.
Отползая во время обстрела вместе со старшиной к дому, они наткнулись на лежавшего, скрючившегося и державшегося за бок «поэта» Лёшку Безбородова. Его пальцы, зажимающие рану, были в крови. Лицо у Лёшки побелело. Подхватив его с двух сторон, они осторожно поволокли его в дом, в укрытие.
Весь подвал под первым этажом был переполнен ранеными. Он представлял собой один сплошной медицинский приёмный пункт. Раненые лежали, сидели, некоторые метались из стороны в сторону и громко кричали. Отовсюду, из всех углов доносились оханья, стоны, приглушенные всхлипы. Многие настойчиво просили воды.
Между ранеными сновали санитары. Они перевязывали, устраивали их поудобнее, иных переносили, поили и просто старались приободрить и утешить.
После каждого попадания в дом мины или снаряда стены его вздрагивали, сотрясался пол, а с потолка сыпалось пыльное крошево и падали куски штукатурки. В подвал постоянно приносили новых раненых – бойцов с первого и второго этажей. Кого-то из них ранило раньше, при штурме, кого-то зацепило осколками уже при обстреле.
Дед гладил Лёшку по голове, утешал его:
– Ничего, терпи, Борода. Сейчас тебя сестрички перевяжут, полегче будет. А ночью, дай Бог, прорвёмся. На переправу тебя снесём. Подлечишься в госпитале – и опять к нам, в штурмовую группу. Стихов новых много напишешь. Бородой будешь. Позывной я тебе уже придумал.
И, видя, как морщится готовый расплакаться Лёшка, приговаривал:
– Ты терпи, терпи, родной.
Лёшка, весь бледный, разомкнул такие же, как его щёки, побелевшие губы и, стараясь улыбнуться, ответил:
– Спасибо, Дед. Я-то терплю, терплю… – И совсем тихо добавил: – Мне себя совсем не жалко. Маму только жалко. Как она будет? Нельзя ей одной, без меня.
Когда они передали Лёшку санитарам, в подвал спустился один из командиров с батальонного КП. На его воротнике тускло поблёскивала капитанская шпала. Лицо у него было серого цвета. На голове – грязная повязка, которую он постоянно непроизвольно и нервно поправлял. Пыльная гимнастёрка под накинутой на плечи шинелью была изодрана с левого бока и висела клоками, за которыми проглядывали серые бинты повязки. Поверх распоротого рукава, от кисти до локтя, его левая рука тоже была перевязана.
Оглядев со ступенек всех усталым взглядом, капитан, повышая голос и перекрикивая неожиданно густым басом весь царивший в подвале шум и гомон, пророкотал: