— Те, кто его знали лично, сказали бы, что Заккари второй очень непростой человек, — тихо начал Зак, пытаясь представить, что говорил только с ней, а не стоял перед толпой суровых мужчин в чёрных пиджаках. — У нас были сложные отношения. Много разногласий. Разные взгляды на жизнь. Но я точно знаю, что более волевого и сильного характера никто из вас не встречал. Он показывал мне пример собой — каждый день.
Неприятный укол в центр груди — не получалось. Не выходило быть искренним. Что он нёс, какой ещё грёбанный пример?! Если только наглядное пособие «Как обращаются со своими детьми садисты».
Мотнув головой, Зак решил прекратить этот цирк, пока не слетела с лица маска вселенской скорби:
— Я никогда бы не подумал, что всё закончится так, — хоть какая-то правда, он и предположить не мог, что пулю в Зета пустит его бывшая жена: — Нам всем будет его не хватать. И… — глубокий вдох, прислушиваясь к себе, пытаясь понять, что же не прозвучало: — Прости, папа.
Совсем тихо, ведь знал, что виноват. Что не поехал вместе с ним. Последний порыв отца был защитить его, и сказанные в машине прощальные слова встали звоном в ушах. «Ты же мой сын…».
Колючий комок разрастался в груди пониманием: всё, сейчас крышку закроют, и больше не будет грозного Большого Змея — только гнилые кости в земле. Как часто мы говорим что-то, не зная, что это последние слова? Как часто не ценим момент. Как часто принимаем всё, словно должное.
Зак прикрыл веки, всего на мгновение. А открыв, потрясенно посмотрел на собравшихся.
Те самые суровые мужчины в чёрных костюмах встали со своих мест, вскинув вверх руки с символическим жестом — клыки змеи, поднятые указательный и безымянный пальцы с загнутым средним. Так голосовали, принимая какое-то решение. И теперь оно было единогласным и вполне понятным.
Самая опасная группировка в городе признала в сыне вождя нового Большого Змея.
***
Народ расходился, покидая продуваемое всеми ветрами кладбище. Зак стоял чуть в стороне от нового пристанища отца, принимая соболезнования уходящих. Для Бекки все его сомнения были буквально написаны на лице: вот он хмурил брови, а вот снова словно застывал, сливаясь цветом кожи с мраморной свежеустановленной плитой.
Вздохнув, она сжала свой букет из четырёх кремовых роз, которые сорвала утром в саду бабушки. Более подходящих цветов вроде гвоздик не нашлось, уже не сезон. Собравшись с духом, она подошла к могиле, с ледяной дрожью вдоль позвоночника читая фамильное имя на сером камне. Неприятное предчувствие скрутило живот тошнотой: уж слишком похожи имена отца и сына. Сглотнув, Бекки наклонилась и положила букет к остальным. Оглянулась на Заккари, но того уже окружили о чем-то негромко переговаривающиеся незнакомые мужчины. Что ж, она подождёт.
— Он не любил цветов, — хрипловатый, абсолютно севший и плохо узнаваемый голос за спиной заставил её вздрогнуть всем телом.
Безжизненный пустой взгляд из-под чёрной вуали смотрел точно перед собой, не мигая. Ребекка зябко поежилась, чуть посторонившись, чтобы пропустить Лили. Но та не спешила, словно разговаривала сама с собой. Или с плитой, до половины заваленной букетами.
— Всегда говорил, что красотой нужно любоваться, пока она жива. А срезая цветы, мы их убиваем…
Бекки не нашлась, что ответить. Сам тон голоса Лили пугал. Она была похожа на привидение — словно за три дня из неё вытекли все жизненные силы, руки истончали, а глаза потеряли весь блеск и хитринку. Эта ли женщина так недавно порицала непонимание дочери? Кажется, что нет. Как бы то ни было, она её мать, и теперь она осталась совершенно одна. И какие бы чувства Лили у неё не вызывала, сейчас ей нужна была поддержка — в этом Бекки была уверена. Прикусив губу, она думала всего мгновение, прежде чем предложить. Несмело, тихо.
— Тебе нужна помощь? Только скажи…
Но та будто не слышала. Стоя возле его могилы в плотном чёрном плаще, она всё равно не могла избавиться от холода. Казалось, этот лёд в груди теперь будет всегда. Всегда будет пустая половина кровати. Всегда — одна чашка кофе с утра вместо двух. Всегда — никому больше не нужные рубашки и пиджаки в шкафу, пропитанные его одеколоном. Всегда — только тишина, звенящая в ушах.