— Это был канун Рождества, — едва слышно начала она говорить, чтобы только эта тишина перестала давить своей тяжестью. Почти не обращая внимания на слушательницу, которая не спешила уходить. — Я ждала свой автобус, но он задерживался. Замерзла до ужаса. Зет остановился и предложил подвезти. Сказал, что в Сочельник люди должны помогать друг другу… Мне было уже настолько плевать на себя, что я согласилась. Даже если бы он оказался маньяком — меня бы даже искать не стали. Я жила на окраине города с матерью-алкоголичкой, которая ушла в очередной запой… А мне восемнадцать, и шикарный мужчина улыбается так тепло, что я впервые ощутила себя человеком, а не куском грязи.
Бекки не перебивала и не пыталась остановить этот поток. Возможно, та единственная помощь, которая требовалась сейчас Лили — быть с кем-то. Быть услышанной. Это не так много, и хоть в каждом слове слышалась боль, она продолжала говорить. Всё крепче стискивая кулаки, всё сильней сжимая зубы.
— А потом его жена пригрозила прирезать нас обоих, если это продолжится. Я исчезла. Катилась по маминой дорожке, таскалась по любым вечеринкам с бесплатной выпивкой… На одной из таких и встретила Гарри. Помню, стояла на балконе, усиленно вливая в себя какое-то пойло, а он подошёл и сказал, что никакой виски не зальет тоску в моих глазах, — она слабо улыбнулась, потому что столько лет не хотела себе признаваться: о той ночи не жалела. Только о последствиях. — Дальше ты знаешь. Я носила тебя в утробе, каждый день проклиная себя за глупость.
— Почему нельзя было остаться с папой, если вы с Зетом уже расстались? — всё-таки решилась на вопрос Бекки, пытаясь поймать ее взгляд.
Безуспешно — он направлен только на имя на плите. Лили откинула вуаль, и сердце её дочери болезненно сжалось. Печать смерти застыла на женском лице, как на только что зарытом покойнике. Болезненная серость, заострившиеся скулы. И глаза… Настолько кричащие о боли, что лучше в них не смотреть.
— И этот вопрос задаешь ты? — на короткое мгновение севший тембр взял чуть более высокую октаву, но тут же снова охрип: — Роды были ужасно сложными. Я слышала, как монашки, у которых нашла приют, шептались, что я не выживу. Адская боль, от которой я несколько раз теряла сознание… Когда очнулась, сёстры посчитали это настоящим чудом: я два дня не приходила в себя. Огромная кровопотеря и разрывы, которые не позволили мне потом подарить ребенка Зету. Я так хотела увидеть, ради чего всё это было…
Слёзы покатились по бледным щекам, и Лили прикрыла веки, уходя в прошлое. То, что не забывает ни одна мать. То, что она так и не испытала. Бекки не дыша ждала продолжения, ведь так долго хотела искренности. Хотела настоящей правды о своём рождении. Точно не ожидала получить ее сейчас. Но Лили словно… исповедалась? Словно хотела выплеснуть всё.
— За эти дни тебе нашли кормилицу. Я смогла дойти до тебя, едва переставляя ноги от слабости, как раз когда чужая женщина прижимала крохотный комочек к своей груди. И ты смотрела на неё сияющими глазками, сжимала её палец своей ужасно маленькой ручкой. Такая красивая, словно солнышко, — почти безумная улыбка, и поток слёз закапл на ворот плаща, но слова лились, освобождая от самого большого груза: — И я поняла, что во мне не нуждаются. Что ты будешь счастлива без такой непутевой матери, которая и держать младенцев не умеет. Что все мои намерения после родов попытаться вернуться к Зету тебе лишь навредят. Ты никогда бы не получила от меня той любви, какую подарили Чейзы. Я смотрела на твое спящее довольное личико и знала: лучшее, что я могу сделать, это избавить тебя от себя. И так ни разу и не взяла тебя на руки. Не стала мешать этому солнышку сиять. Я просто была недостойна.
Бекки чувствовала, как горло сжалось. В груди щипало, и она с трудом преодолела желание обнять эту потерянную женщину. Глупая молодая девочка, пережившая столько боли. Утонувшая в своём отчаянии. Возможно, она поступила единственно верным образом. А может, просто поддалась чувствам. Ей так нужна была поддержка, хоть какая-то. Но она была совершенно одна, и некому было встряхнуть её за плечи и крикнуть: «Соберись, тряпка!». Едва не умерев в родах, она так и не узнала, что быть матерью может быть счастьем.