— Грустно признавать, что я так предсказуем, — с притворным сожалением вздохнул Заккари, складывая руки на груди и скользнув взглядом по её непривычно оголённым ногам: короткое платье едва доходило до середины бедра.
Голод усиливался, покоряясь аромату яблок и корицы, и с едой он был совершенно не связан. Хотелось зажмуриться, чтобы только не видеть, как несносная девчонка металась от духовки к раковине, как живописно были перепачканы пальчики мукой, как спутался хвостик на её голове и покрылись румянцем щёки. Дрожь прошла по его телу, заставляя сцепить зубы и плотнее вжаться в стену за спиной.
— А мне очень даже нравится такая предсказуемость, — тихо пробормотала Бекки, убавляя огонь в духовом шкафу.
Ситуация стала немного нервировать: слишком беззащитный у неё сейчас был вид и слишком странно понимать, что Зак находился в её доме, на её скромной кухне, без уже привычных пиджака, шляпы и лёгкого налёта отстранённости. Она давно хотела увидеть его днём — и, судя по всему, это было опасное желание. Потому как при каждом мимолётном взгляде на застывшую у двери фигуру у Бекки перехватывало дыхание от восторга. Мягкие волны чёрных волос, простая белая рубашка и светлые брюки, и всё это ещё и украшено лёгкой коварной усмешкой губ.
Платье Бекки колыхнулось мягкой волной вокруг стройных бёдер ещё раз, словно специально дразня и без того потихоньку теряющего ниточки контроля Зака. Будто что-то рвалось внутри, каждый нерв, один за одним, как перетянутая тонкая струнка: дзинь, дзинь…
Последняя капля для лопающегося самообладания: Бекки облизнула пересохшие губы, заставляя тут же вспышкой вспомнить их вкус.
К чёрту.
Скользящий, тихий шаг к ней, который она даже не заметила, увлекшись уборкой. Зак окончательно потерялся в своих желаниях, когда подошёл максимально близко, достаточно, чтобы ладони без тени сомнения легли на гибкую талию, украшенную белым бантом фартука.
— Значит, я предсказуемый, так, девочка-радуга? — шепнул он, сжимая хватку и преодолевая лёгкое сопротивление дёрнувшегося от неожиданности тела.
Что только усугубило ситуацию — упругие ягодицы, скрытые лишь тонким подолом платья, прижались на мгновение к его паху, почти превратив последние слова в жалобный стон. Никакие брюки не могли спасти от жара этой маленькой искусительницы, заражающего словно лихорадка.
— Зак, ты что, пусти…
Снова попытавшись чуть отстраниться и лишь сильнее вжавшись в стол, Бекки прикрыла веки, пытаясь совладать с дыханием. Так близко. Так горячо, что от касания его рук кожа плавилась. А Зак словно и не чувствовал сопротивления, тут же, впрочем, утонувшего, когда его губы уверенно скользнули вдоль синеватой венки на её горле к учащённому пульсу. Мурашки наслаждения вынудили Ребекку уцепиться за край столешницы, чтобы только удержаться на ватных ногах. Она не представляла, что это будет настолько прекрасно: ощущать спиной прижимающееся всё тесней напряжённое крепкое тело, восхитительно горячие поцелуи на шее и… да, с ума сойти, упирающаяся в ягодицу отчётливая твёрдость, о которой скромным девочкам не положено знать вообще.
— Ты разве не поняла, малышка? Я теперь тебя не отпущу, — выдохнул Заккари ей на самое ухо, тут же прикусывая мочку и утопая в её аромате.
Сладкая, домашняя, на инстинктах вильнувшая бёдрами так, что в груди что-то оборвалось и ухнуло в низ живота тяжёлым комком. Когда-то он сравнил её с яблочным пирожным, но теперь мог сказать наверняка: Бекки не просто сливочный крем, она играла на языке гораздо большей палитрой вкусов.
Девочка-радуга, каждый цвет — новая грань её характера. И сейчас это был красный оттенок.
— И не надо, — едва слышно, как жуткую пошлость, прошептала Ребекка, не смея открыть глаз и растворяясь в каждом касании его рук, уверенно поднимающихся к груди.
Два слоя материи — вся преграда, ведь дома она не носила бюстгалтера. Вероятно, это большая ошибка. Да, впрочем, всё происходящее никак иначе не назовёшь: позволять мужчине так бессовестно лапать себя, да ещё и практически рассыпаться на куски в его руках это явно то, что бабуля и приходской священник окрестили бы словом «разврат».