— Не помешало бы проявить вежливость, Бекки. Всё-таки моё терпение не безгранично. Раз уж мы встретились, то я позволю себе напомнить о твоём долге.
— Не стоит. Я отлично помню все свои обязательства. А также то, что мой срок ещё не вышел. Так что убери лапки и иди командуй своими шлюшками, мисс Бакстер.
Резко вывернувшись, Бекки зло сверкнула глазами, оценивая небрежно-шикарный вид соперницы. Идеально уложенные в высокую причёску рыжие пряди отливали багрянцем в свету, алые губы сочетались с такого же оттенка тонким пальто-бабочкой. Как всегда, богато и вызывающе, впрочем, в соответствии со статусом «мамочки» местного борделя.
Отвернувшись, Бекки старательно делала вид, будто ей всё равно. Но Диану уже было не остановить.
— Послушай, кузина. Я пыталась проявить понимание. Но и ты пойми, с меня спрашивают более значимые люди. Так что даю тебе неделю, или твой долг будет передан самому Большому Змею, ясно? Я не собираюсь больше цацкаться с тобой, — посчитав разговор законченным, Диана смерила уничтожающим взглядом Бекки и поднялась по ступеням крыльца, покачивая бёдрами в узкой кожаной юбке.
Вряд ли Бекки могла всерьёз злиться на неё, откликнувшуюся на отчаянную просьбу уже почти год назад. Они просто обе были связаны обстоятельствами.
— Ясно, — одними губами прошептала она в спину Диане.
Теперь её целиком захватили холод, пробирающийся под тонкий тренч, боль в саднящем горле и дикий ужас при одной мысли, чем могла закончится эта угроза. Умолять мисс Бакстер о снисхождении дело глупое и заведомо проигрышное, да и терять остатки достоинства не хотелось совершенно.
Вот только, заоблачная сумма в пять тысяч долларов так просто с неба не свалится. Глубоко вдохнув, Бекки запустила сжатые кулаки в карманы и стремительным шагом направилась в лабиринт тёмных улиц. Снова начал накрапывать противный дождь, скатываясь ледяными каплями за воротник, а громкие шлепки ботинок по грязным лужам отдавали эхом в звенящей тишине.
2. Значит, Бекки?
— Парень вернулся в Неаполь, потому что соскучился по тамошним пейзажам, по местным танцам и очаровательным песням. Но, минутку, что-то не так! Потому что теперь это ...[1]
Песня была популярна, всем до жути знакома, а потому производила впечатляющий эффект на публику. Смелая, живая, зажигательная музыка заставила несколько парочек подняться со стульев и пуститься в пляс. Их значительно подбадривала исполнительница, пританцовывая и задорно улыбаясь. Шёлковая розовая юбка колыхалась невесомой волной вокруг стройных ног, ладони в белых коротких перчатках прихлопывали в такт музыке заводного припева:
— Эй, мамбо, итальянское мамбо! Давай, вперёд, вперёд, ты запутался, сицилиец. Все вы, калабрийцы, танцуете мамбо как безумные...
Ни следа от хрипотцы и халтуры прошлой пятницы: сегодня Рейна была в ударе. Рыжий бармен едва успевал принимать чаевые для артистки, а она явно словила небывалый кураж. Лазурные глаза отливали серебром в лучах ламп, а высокие ноты словно осыпались радугой к её изящным туфелькам, сражённые силой юного голоса.
Такой видеть мисс Стоун для её постоянного слушателя было гораздо приятней.
«Вылечила своё горло — уже хорошо», — думал он, впитывая её энергию как севший аккумулятор старого «Бьюика».
Мистер Грант не мог посещать клуб по средам, но странное чувство лёгкой тревоги за неё всю неделю щекотало затылок. Вроде и старался не задумываться о той робкой слезинке на красной щеке, но всё равно возвращался к этому снова и снова. Сегодня он едва дождался её выступления, даже выпив бокал с тем пойлом, которое бармен гордо назвал «лучшим виски».
Задорный огонёк в её взгляде, моментально метнувшийся к тёмному углу зала, был лучшей наградой. Она излучала жизнь и свет, такой манящий, что Заккари был готов слушать её вечно. Знал, что на своём привычном месте он защищён от лишнего внимания Рейны, а потому позволил себе незаметно притопывать ногой в дорогом блестящем ботинке в такт аккордам. Танцевать он не умел совершенно, но не заразиться озорством певицы и весельем вокруг было сложно даже для обычно угрюмого Гранта. В этот миг для него не существовало привычной, но такой чужой и неправильной жизни гангстера.
Лёгкость в груди при взгляде на Рейну Стоун — вот, что привело его снова в этот кабак.