Закончив сухой, абсолютно безэмоциональный отчет, Зак перевел взгляд на мрачно взирающую на него Лили. Сморщился от отвращения, которое неизменно вызывала эта сука — а после сегодняшнего её просто хотелось убить. Также, как этих двух механиков — раздробив кости и вырвав все ногти из пальцев, воткнув ржавый железный прут в живот, чтобы мучилась подольше.
— Постой, как ты… Откуда… — пытался понять суть происходящего Зет, уже чувствуя знакомый металлический запах смерти от чёрных мешков.
Гордость за своё творение, всё выяснившего и расправившегося с этим делом в одиночку, смешивалась в его венах с холодным, липким страхом. Кто он… кто этот человек, который стоял перед ним с перекошенным ненавистью лицом…
Заккари вдохнул, пропитываясь ароматом крови, осевшем в лёгких мутной дымкой. Шагнул вперёд, снова впиваясь взглядом в карие глаза отца. Кровь застыла до состояния желе, как и всё одеревеневшее тело. Больше никаких сомнений. Никакого подчинения. Хватит.
— Это неважно. А вот, что я скажу тебе, отец. Если ты или твоя шлюха еще хоть раз подойдете к Ребекке Чейз, в этих мешках будут ваши тела. И мне плевать, кто ты. И плевать, что ты думаешь. Я предупредил.
Развернувшись, он вышел из кабинета, тихо и безо всяких театральных хлопков дверью. Намереваясь снять пропитанную чужой и своей болью одежду, смыть всю кровь, а потом пить, пить так долго и много, пока печень его не придушит.
Большой Змей несколько минут в ужасе смотрел прямо перед собой немигающим взглядом, пытаясь понять, что за чудовище он вырастил.
***
Работать, развлекая публику, не всегда приятно. Никто не спросит, в настроении ли ты, способна ли сегодня весело прыгать по сцене и задорно улыбаться — будь любезна, выйди и пой, да еще так, чтобы толпа рукоплескала. Хотелось надеть клоунскую маску с нарисованной улыбкой, потому как настоящая поселиться на лице Бекки была не способна уже вторые сутки. Вечер среды, в клубе не пробиться, все ждали только набирающую популярность местную звездочку. А она сидела в гримерной, скептично покрывая слишком бледные щёки румянами, которые пришлось одолжить у Лайлы — сама ими редко пользовалась, от природы краснея довольно легко. Не сегодня.
Вчерашний вечер казался дурным сном, и Бекки до последнего надеялась, что ляжет в кровать, закроет глаза, а открыв — проснется заново, забыв этот кошмар. Но так просто избавиться от тяжести в груди, тянущей к земле, словно многопудовая гиря, не вышло. Отмахнувшись от вопросов бабушки банальным «устала, потом поговорим», она честно пыталась уснуть. И даже не знала, от чего лилилсь в подушку тихие, бесконтрольные слезы: от того, что мать снова от неё сбежала, как от прокаженной, или от обмана, которого не хотела признавать до последнего. Двойная боль, двойное предательство. Двойной груз на сердце.
И если от горе-матери, о которой бабушка отзывалась всю жизнь не иначе, как о «прошмандовке, случайно прыгнувшей в постель моего сына», ждать другого было глупо, то от Заккари, скрывшего факт, что эта самая «прошмандовка» спит с его отцом уже много лет, принять ложь было больней. Ещё хуже понимание, что вся его напускная приветливость на дне города, все улыбки — просто фальшь, чтобы она согласилась пойти на этот ужин, чтобы он мог выполнить приказ отца.
А может, и все эти отношения — приказ, чтобы привести её к матери…
Да, Бекки понимала, что связалась далеко не с ангелом. Но ни разу за их знакомство не допускала мысли, что её обманывали в самых первых, робких и нежных чувствах. Не могли врать эти глаза с охрой у радужки, не могли быть ненастоящими те слова на лавочке в парке и касания лунной ночью в гостиничном номере.
Она снова подняла взгляд на своё отражение, видя сверкающие влагой расширенные зрачки. Не поможет. Никакая косметика не скроет её боль, никакая напускная веселость не удержится на лице и минуты. Надо что-то делать с этой тошнотой в горле — с чего бы, если она не смогла себя заставить за целый день ничего съесть. От тут же закружившей возле неё бабушки, норовящей пихнуть своих травяных настоек, Бекки попросту сбежала, взяв двойную нагрузку по сегодняшним ученикам — хоть немного отвлеклась. Но перед детьми ей не нужно было изображать радость. А через пятнадцать минут придётся проявить весь актёрский талант.
Вздохнув, она сморгнула непрошеные слезы и направилась к бару. Впервые в жизни ей было так паршиво, что хотелось выпить чего-нибудь покрепче. Хоть как-то пережить грядущее выступление. В зале было много народу, все столики заняты, и даже возле барной стойки нет свободных стульев. Наплевав на то, что её синее платье-колокольчик помнется, Бекки протиснулась через толпу, заходя за стойку.