– Ганя, не смей! Это опасно. Да и они, он сделал упор на слово они, не велели открывать окон… Зачем нам лишние неприятности?
– Сёма, может, нас уже освобождают?
– Может быть, – с готовностью ответил Семён Осипович, лишь бы успокоить жену.
Спустя полчаса после успешной «нейтрализации» лесных гостей, Адам Канду, этот здоровяк и красавчик, любимец всех женщин, ещё недавно такой опасный и бесшумный, как его «Стечкин», лежал на подворье директорского особняка и тихо умирал. Нелепая пуля, выпущенная из пистолета «Деда», пробила ему лёгочную плевру и застряла в позвоночнике. Всё произошло быстро и неожиданно, как и подобает трагической случайности. То, что это была случайность а не тактический просчёт, никто не сомневался, но от этого не становилось легче. Адам лежал на спине, глядя широко открытыми глазами куда-то вверх, и виновато улыбался. Он знал, что умирает, но уже не мог говорить, а только шевелил губами, пытаясь глазами и мимикой лица выразить нечто очень важное и последнее. «Хохол» растерянно и суетливо ползал возле друга, отказываясь верить в происходящее, и, призывая все силы вселенной прийти ему на помощь.
– Как же так, Адам, как же так?! – причитал он, сквозь слёзы. – Мы спасём тебя, мы обязательно тебя спасём! – почти кричал Васька Коляда. – Ты только не умирай, Адамчик, слышишь! Только не умирай! – Сергей и Янис стояли рядом, низко опустив головы. Они понимали, что уже ничего сделать нельзя, какую бы дозу морфина они сейчас не вкололи «Дракуле». Тот был уже и так обезболен предельно допустимой дозой, и, скорее всего, испытывал не боль, а эйфорию, несмотря на зловещие хрипы, в которых отчётливо различалось клокотанье идущей горлом крови…
С лесистых холмов пахнуло пряной свежестью. Это тёплый, летний ветерок разыгрался в молдаванских Кодрах, в густолиственной прохладе их буковых рощ и дубрав. А, где-то за ними, там, на самой вершине, среди зелени садов и белеющих хат, гортанным, жалобным звуком заблеяла молдавская волынка, – чимпой, зазывая сельчан на свадебный пир. Весёлые молоточки ударили по двурядным струнам, и, словно волны порожистого Прута, понеслись звонкими перекатами звуки цимбал, сопровождаемые высоким придыханием многоствольных флейт. И, вот, уже шелестят по скрипичным струнам лёгкие молнии смычков, и раздуваются меха сельских гармоник, затягивая в круг весёлой хоры всё новые и новые пары в расшитых узорами белых рубахах и блузках. А на подворье, на цветных скатёрках длинных, соединённых воедино столов, уже красуется угощенье из вкуснейших маминых голубцов, вкупе с шипящими и сочными мититеями, благоухают свежая брынза и мамалыга, золотятся, запеченные на гратаре, гусятина и баранина. А чего только стоит эта парящая на весь двор и, дразнящая своими парами, густая, наваристая чорба из молодых петушков? А дунайский лосось или красавец бестер, так, целиком и зажаренные вместе с баклажанами? Да мало ли ещё чего теснится на праздничном, молдавском столе, в обрамлении из яркой зелени виноградных гроздьев и налитых сочной, спелой мякотью плодов, – всего и не упомнишь!
Куда же ты бежишь, дядя Мирча, со своим большим глиняным кувшином, в заломленной на затылок барашковой кушме? Кому ты ещё не налил молодого красного вина? А ты, добрая тётушка Марица. Что ты так суетишься возле гостей со своими разносолами. Разве же нет ещё чего на этом необъятном свадебном столе? И разве есть ещё на свете то, что может быть вкуснее этого, и чем можно ещё больше удивить твоих весёлых бражников? Посиди, отдохни, добрая тётя Марица. Пусть бегают, да суетятся, между рядами гостей неугомонные нашаулы, собирающие в свои плетённые корзинки денежную дань с сидящих за столами, чтобы жилось богато и счастливо братику Грегоре и его невесте, красавице Лидуце.
– Адамчик, сынок! – раздаётся певучий голос мамы. – Что же, ты, родной, сидишь здесь, один – одинёшенек? Вон, сколько нынче твоих друзей у нас собралось. И тётя Лучия привела своих, и дядя Драгош Петреску, и Михай Илону, и много ещё других пришло. Беги скорее за ними на речку, – они уж все там давно! Сегодня такой тёплый и солнечный день! Беги, сыночек, беги! – Ах, мамка, мамка! Какая ты сейчас молодая и красивая, в этом своём наряде, расшитом бисером по краям цветных полос на белотканной рубахе, в этой своей шерстяной юбке и красном платке. Сколько счастья светится в глазах твоих. Да, и как им не светиться: чай, не каждый день женишь такого молодца – сына, который, словно гайдук какой, вышедший из тенистых кодр, стоит сейчас в высокой папахе, красивый и сильный, подпоясанный кожаным ремнём о трёх застёжках, в мягких, телячьих сапогах, дублённых хромом, да в овечьей, цветной косоворотке. Стоит и посмеивается себе в усы. Видел бы его сейчас отец. А если ты, мамка, ещё и затянешь наши молдавские народные своим чистым, рассыпчатым голосом, да так, что в соседнем селе будет слышно, – так тут и вовсе никакой весёлый бражник не усидит на месте. Ах, мамка, мамка!..