Между тем, боковое стекло «мерседеса» с таким же мелодичным жужжанием заскользило вверх, и представительское авто, не дожидаясь завершения его подъёмного цикла, на приличной скорости рванулось с места и покатилось в обратном направлении, пока не исчезло в той же арке, из которой появилось.
Роберт Маркович ещё какое-то время продолжал стоять с растерянной улыбкой, глядя вслед умчавшемуся Косте, широко открытыми, но уже ничего не видящими глазами. Потом, не сгибаясь, также прямо, как стоял, упал всей спиной навзничь, и так и остался лежать, по-прежнему улыбаясь, и, «глядя» в это необыкновенно прозрачное и погожее, апрельское небо.
– Меня зовут Борис Германович, – уверенным тоном произнёс человек, взошедший на трибуну, – Борис Германович Рудин. Воинское звание – полковник ФСБ, и я являюсь чрезвычайным уполномоченным, в составе группы, направленной из Москвы в ваш регион, на период действия режима чрезвычайного положения. Я пришёл сюда по поручению своего руководства, чтобы выступить посредником между противоборствующими сторонами. Пришёл, как говорится, один и без оружия. – Рудин попытался улыбнуться, но ответной реакции не последовало.
– Устроители переговоров, или те, кто являются здесь выборными старшинами, – продолжал он, обращаясь к группе людей сидящих в масках за столом президиума, – поручите своему наружному оцеплению проверить правдивость этой информации. То есть, что я действительно один, и за моей спиной никого нет. Иначе, между нами не будет полного доверия. – Его и так не будет! – раздался из зала чей-то голос. – Какое может быть доверие к государевым псам? К псам режима?
– Здесь тебе не казачий круг, где выбирают старшин, – вмешался другой. – Лучше объясни народу, но только, чтоб понятно было, с чем пришёл, а то, ведь, выход отсюда дороже, чем вход. Живым можно и не уйти.
– Ну-ну, не так резво. – Человек в маске, который, по-видимому, здесь был старшим, предостерегающе поднял руку. – Пусть говорит: у нас же тут не воровской сходняк и не правило какое-нибудь кичманское, где «на перо» фраеров ставят. Давайте, сначала, выслушаем человека и прикинем – что к чему, а уж разобраться-то с ним всегда успеем. Тем более, что не так уж и часто чекисты по душам с народом разговаривают. Разве что в застенках. – По залу прокатился одобрительный гул. Судя по всему, этот «мистер икс» в маске, и те, кто были с ним, в прошлом имели самое непосредственное отношение к пенитенциарной системе, и Рудин решил, что с этой публикой шутить не стоит.
– Да, вы правы, – невозмутимо ответил он. – Случай, действительно, беспрецедентный. Далеко не рядовой представитель самой силовой структуры в стране, приходит сюда, можно сказать, в самое логово мятежников, вот так, вот, просто, без оружия и готов выслушать их условия по мирному урегулированию ситуации. Где вы ещё такое видели? А ситуация, как вы понимаете, зашла настолько далеко, что одними силовыми методами её уже не разрешить. И это поняли даже в нашем ведомстве, на самом высоком уровне. И, вот ещё что: я прошу вас, господа учесть, что Гаагскую конвенцию о парламентёрах пока ещё никто не отменял, и я попросил бы… – Но тут его неожиданно перебил автор слов о казачьем круге и входных и выходных билетах.
– Не надо здесь умничать, Ваше благородие. «Господа»… «Конвенция»… У нас сейчас – не война, да и мы далеко не в равном положении. У вас – пушки и танки, а что у нас? Не сегодня – завтра, вы нас в асфальт закатаете, и даже цветочка сверху не воткнёте. Причём тут конвенция? Пришёл договариваться, – договаривайся, а не трясись за свою шкуру. Короче, что предлагаешь, полковник? Только не тони в словах.
– Я предлагаю только одно: незамедлительно прекратить кровопролитие с обеих сторон и создать согласительный комитет. Со своей стороны гарантирую неприменение силы и освобождение от уголовного преследования в дальнейшем всех тех, кто не запятнал себя кровью, то есть не совершил тяжких и особо тяжких преступлений.