– Присаживайся, Георгий Валентинович, – между тем продолжил генерал, делая вид, что не замечает состояния собеседника, хотя прекрасно понимал, вернее, догадывался, в чём тут дело. – У нас уже стало недоброй традицией собираться на тризну, как на совещание и – наоборот, – сказал он. – Сегодня убит Рудин. – Он сделал выразительную паузу и внимательно посмотрел на полковника, но тот даже не изменился в лице, не выказав знаков хотя бы дежурного сожаления или сочувствия. – Боже мой, что с ним стало за какую-то пару недель? – с неподдельной грустью подумал Шаромов. – Куда делся весь этот пыл и азарт, с которым он ещё совсем недавно был готов пускаться по бурному течению филосовской мысли или блуждать в лабиринтах логических головоломок? Где его эмоциональное красноречие, его идеализм, вкупе с абсолютным цинизмом и непогрешимостью в вопросах научных постулатов веры? Где всё? – Вместо этого на Шаромова смотрели совсем другие, пустые и потухшие глаза, полные отчаяния и боли. – Значит, всё-таки правы те, кто подозревал нашего романтика в его пагубном пристрастии. А, главное, – и мои догадки теперь подтвердились полностью. Так, не пора ли уже раскрыть карты? – подумал он, а вслух произнёс:
– Ну, что же ты, голубчик вытянулся, как струна. Я же сказал: присаживайся. Субординация здесь сейчас совсем не к месту. Я просто пригласил тебя, чтобы отдать дань памяти нашему товарищу… Ну, и переговорить за одним, – как бы, между прочим, добавил он. – Но, сначала, давай, так сказать, по одной, и, не чокаясь. За нашего славного боевого коллегу, нашего умнейшего и незабвенного Бориса Германовича Рудина! – Генерал произнёс это с таким искренним пафосом, неожиданным для самого себя, что почувствовал, как к глазам подступают слёзы, а потому поспешил поскорее осушить фужер. Плеханов последовал его примеру.
– Нас осталось только двое, Георгий, – неожиданно произнёс Шаромов и замолчал. Так бригадир ещё никогда не обращался к Плеханову. Так он вообще ни к кому ещё не обращался. Это могло означать в его устах только одно: либо знак полного и безоговорочного доверия, либо… Скорее всего, «либо». Просто надо было хорошо знать генерала, чтобы поверить в это. Плеханов знал его хорошо.
– Нас осталось только двое, – повторил генерал, – и теперь именно нам предстоит доиграть эту партию до конца.
– Вы доложили в центр о смерти Рудина? – вместо ответа спросил Плеханов.
– Нет. А зачем? – Он испытывающе посмотрел на коллегу.
– А о смерти Гуревича? О нём Вы также не докладывали?
– Нет, не докладывал, – спокойно и просто ответил генерал. – Разве это может иметь сейчас хоть какое-нибудь значение, милейший Георгий Валентинович? – Но тот только пожал плечами и отрешённо уставился перед собой. Ему, действительно, было всё равно. Шаромов вновь наполнил до краёв гранёный хрусталь.
– Всё, что сейчас для нас единственно важно и имеет какое-либо значение или смысл, – сказал он, поднимая фужер, – так это то, что Ронин со товарищи должен не сегодня – завтра появиться здесь.
– Откуда такая уверенность? – спросил Плеханов. Он вспомнил, что ещё совсем недавно шеф говорил нечто подобное, но это не возымело силу пророчества.
– Отсюда! – воскликнул Шаромов, ткнув себе пальцем в лоб. – Интуиция, голубчик, понимаешь. Интуиция! Она меня ещё никогда не подводила. Ну, Царствия тебе Небесного, Борис Германович! Хороший ты был солдат! – Генерал выпил, стоя, не закусывая, жестом понуждая Плеханова к подобному же действию.
– А теперь о деле, – сухо произнёс он, прожевав лосось, и, выдержав почтительную паузу, приличествующую обстановке. – Мне кажется, что все мыслимые сроки нашего с тобой ареста уже давно прошли, а наших конвоиров, как и сменщиков всё нет, да нет. Как думаешь, в чём причина? – Он посмотрел на Плеханов трезвым и злым взглядом, желая выжать из него последние соки перед тем, как того совершенно обесточит и скрутит ломка. Но Плеханов и сам понимал, что нужно держаться во что бы то ни стало и играть до последнего.
– Я связывался со своими в институте, хотя, формально, у нас с Вами одно общее начальство, – сказал он, превозмогая подступающий синдром. – И мне там сказали, что очагов этой заразы стало так много, что им сейчас совершенно не до нас. Дескать, теперь нужно чуть ли не в каждом, регионе, обведённом красным кружком, вводить чрезвычайное положение. Собаки давно отошли на задний план. Зато на первый вышла оппозиция всех мастей: либералы, фашисты, анархисты, коммунисты и просто откровенная уголовная сволочь, которой – всё равно с какой властью бороться. Короче, вышли все, – от самых левых до самых правых, и теперь в стране по-настоящему запахло порохом.