Генерал Шаромов не только не поверил своим глазам, которые расширились настолько, что сделали выражение его лица почти трагикомичным, но и отказывался верить даже своему здравому рассудку, который, буквально, вопил о том, что всё происходящее здесь и сейчас, – не что иное, как галлюцинация. Он мог допустить существование любой пандемии психоза или эпизоотии бешенства, которые могли бы поменять местами людей и животных, что, в принципе, и происходило. Он мог бы поверить в любые байки Плеханова о психических сверхэнергиях, в любые сказки про живую и мыслящую материю, но только не в измену Рэкса. Это просто не укладывалось в его голове, ибо там не было для этого ни одного свободного местечка, ни одной свободной ниши. Ведь его любимец был создан и запрограммирован институтом биофизики мозга министерства обороны, и обладал непробиваемым иммунитетом к любого рода аномалиям. Он был ни чем иным, как опытным образцом суперсобаки, могущей, в одночась выполнять такие трюки, которые и не снились самым дрессированным и могучим представителям пёсьих пород. И, вдруг, такое! Шаромов был так потрясён, что не успел сработать на опережение. Пистолет, так опрометчиво положенный им на стол, вследствие непростительной бравады, теперь находился в трёхшаговой доступности и вряд ли бы мог стать полезен. Между тем, короткое «фас!» и последующее «охраняй!» были выполнены так безупречно быстро и тихо, что находящимся за дверью бойцам, и в голову не пришло, что здесь пошло что-то не так. Словно бесшумно сработал старый, добрый Шаромовский «Велрод», убивший полковника Друзя, с той лишь разницей, что от смерти жертву отделяло не расстояние до пули, а считанные сантиметры до клыков, нацеленных на горло. Генерал уже чувствовал на своём лице горячее дыхание собаки. Это было вопреки всем канонам дрессуры, но диапазон команд, предназначенных для Рэкса, в десятки, а то и сотни раз, превосходил все типичные и уже известные команды. Поэтому команда на уничтожение противника столь экзотическим способом, как перекусывание горла, не являлась чем-то из ряда вон выходящим. Порой даже, казалось, что пёс понимает живую, человеческую речь. – Так, значит, я, действительно, обладаю какой-то неведомой силой, – подумал Сергей. – И, значит, не зря за мной идёт охота, и прав был старый шаман. Но почему я? Как это могло случиться? Неужели и, вправду, всё началось после того, как я избил тех отморозков, на комбинате. Неужели, и вправду, всё дело во мне?! – Ронин вплотную подошёл к лежащему на полу генералу.
– Считайте, что я не поверил ни в Ваше благородство, ни в Вашу красноречивую искренность, – сказал он. – Моих друзей рано или поздно, по команде или без таковой, убьют так же, как и всех остальных. Живыми они из города, точно не выберутся. Что же касается меня и Риты, то, думаю, что нам вряд ли безвозмездно даруется жизнь, и вряд ли за всеми этими Вашими намерениями стоят благородные цели. Поэтому, останься мы с Ритой здесь, или полети с Вами, это для нас было бы одинаково равносильно гибели. Так что Вы сильно ошибаетесь, генерал, когда говорите, что в нашей гибели здесь нет никакого смысла. Тогда его нет нигде и ни в чём, что касается данной ситуации. Но мы то, по крайней мере, знали, зачем шли сюда, и чем это могло кончиться. Нас осталось мало, но теперь появился шанс, и мы им воспользуемся. А, вот, Вы? Готовы ли Вы умереть? Только не как солдат на поле битвы, а от клыков самого верного друга и боевого товарища, как Вы изволили выразиться. Вот и посмотрим сейчас, где ложь, а где правда. Только условия теперь ставлю я. Короче, срочно звоните своему Плеханову, а я звоню «Хохлу» и мы разводим их по углам. – Шаромов, почти лишённый дара речи, весь сам не свой, дрожащей рукой приложил к ушам свой оперативный коробок и что-то невнятно пробормотал. Ответа не последовало. Рэкс продолжал держать минимальную дистанцию, ни на секунду не отвлекаясь от объекта охраны, который мог мгновенно превратиться в объект нападения. У Сергея также связь отсутствовала. Ни прямой, ни обратной. – Видать, плохи дела у Васьки, – подумал он.
– А сейчас Вы дадите команду, тем, кто за дверью, чтобы немедленно доставили сюда Риту Мухину и, безоружные, проводили нас на крышу, к вертолёту. О нашей безопасности в воздухе, надеюсь, Вы также позаботитесь. Теперь слушайте внимательно. Всё то время, что мы будем в полёте, Ваш телефон будет включён, чтобы я слышал, что здесь происходит. Рэкс не даст Вам сделать ни одного лишнего движения. Ты меня слышишь, Рэкс? – Тот, словно в подтверждение сказанного, коротко фыркнул, не меняя своего положения. – Все команды я буду осуществлять по телефону. Одно моё слово и он порвёт Вам глотку. Это, надеюсь, ясно? Если кто-то из ваших попытается в него стрелять, то даже умирающий и истекающий кровью, он всё равно, докончит начатое. Вам должно быть это известно лучше меня. Теперь дайте знать, что Вы поняли меня. – Шаромов, молча, кивнул. – Если же с Рэксом, по Вашей ли вине или вследствие случайности, что-то случится, то я по телефону просто пошлю сигнал на радиомаячок, и здание взлетит на воздух. Это тоже понятно? – Последовал очередной кивок. – Когда я посчитаю, что мы находимся на безопасном расстоянии, то по телефону же произведу дезактивацию заряда и дам отбой Рэксу. После этого он совершенно не будет для Вас опасен, и Вы спокойно сможете встать. – Если всё понятно и ясно, тогда сейчас же звоните. Время пошло. – И пока бригадир невнятным и прерывистым голосом человека, находившегося по общим признакам, в предынсультном состоянии, отдавал распоряжения, Ронин ходил по кабинету, разминая затекшие части тела и напряжённо обдумывал сложившуюся ситуацию. Голова по-прежнему гудела и кружилась, хоть и не так сильно, как прежде. Но больший дискомфорт доставляла не сама боль, а эта слепая неопределённость: прежний план не работал, «Хохол» на связь не вышел. Ещё не ясно, что, там, с «Лусисом». Не поторопился ли он авансировать существование «красной» кнопки на его телефоне и её связи с радиомаячком? И, вообще, куда лететь, к кому? Думай, Сергей, думай. Конечно, радовало и обнадёживало то, что в самом финале драмы возникла эта не просто счастливая, а нереально счастливая случайность с Рэксом. Но, с другой стороны, это только добавляло вопросов. Ронин, вдруг, поймал себя на мысли, что в последние двое или трое суток он совсем не думал о Рите. Бедная, любимая Ритка! Дорогая моя муха. Скоро мы будем опять вместе. Я всё смогу, любимая, я всё преодолею ради тебя. Иначе, зачем я здесь? Он снова вспомнил о шамане. – Где ты, мой добрый старик, дорогой наш Сойжин, в каких сейчас измерениях? Отзовись! Ты же так много сделал для нас. Помоги хоть ещё разок. – Он вспомнил его шепелявый, шелестящий, как сухая листва, голос, и в ушах, будь-то невзначай, прозвучало услышанное им когда-то в юрте: «Сайзин делать для русский хоросо». Это можно было бы принять за звуковые ассоциации, подогретые воображением, если бы в ушах снова, словно наваждение, не раздался этот знакомый шелест, смысл которого складывался в одну лишь фразу: «Езай улус». В какой-то момент Сергею даже показалось, что из угла комнаты на него с улыбкой смотрит это, будь-то вылепленное из жёлтого воска и лучащееся паутинками морщин, лицо старого бурята.