– Я слова волшебные знаю.
– Какие?
– «Спасибо», «пожалуйста».
«Лусис», ойкая, и, держась рукой за левый бок, попытался рассмеялся. – Да как же я, блин, забыл-то совсем: в школе же проходили. – После этого ему понадобилась минута, чтобы отдышаться, так как воздуху уже не хватало. – Ну, всё, давайте прощаться. – Он с трудом приподнялся с места и обнял сначала Сергея, затем Риту. – Любите и берегите друг друга! И помни о просьбе «Хохла». – Его голос был по-прежнему весёлым, но в глазах стояли слёзы. Сергей, обнимая «Лусиса», слегка отвернул в сторону лицо: по нему стекали слёзы, которых он не мог и не хотел сдерживать. Рита тоже плакала.
– Что делать с кнопкой? – спросил он. – Ну, когда всё закончится… И мы будем далеко…
– А ничего. Нет никакой кнопки.
– Как нет?!
– Да так. Эта взрывчатка – муляж. Пластилин, а не пластит. Короче, развёл я их по полной, Серый. Ты сам подумай: я, что, дурак, – хоронить всех в общей могиле. Но, ведь, повелись же! Вот, видишь, я тоже волшебные слова знаю. – Теперь уже смеялись оба, в обнимку, не вытирая слёз. – Как учил нас в своё время майор Головин: «хороший понт дороже денег», – Янис был явно доволен произведённым эффектом. – Ну ладно, давайте, топайте, а то лётчик уже заждался, – спокойно сказал он на прощание, и, продолжая улыбаться, присел в угол, откинувшись спиной на стену коридора.
Поднимаясь с Ритой по винтовой лестнице чердака на крышу, Ронин услышал, несущийся вдогонку, громовой голос «Лусиса»:
– А всё – таки здорово, Серёга, что у нас всё получилось! Ведь, здорово, а?!
– Здорово, Янис, здорово! Ещё как здорово! – что было мочи, крикнул Сергей в пролёт лестницы. – Никто кроме нас!
Глава 30
Наследники «Аненербе»
– А ты неплохо дерёшься для профессора научного заведения, – отдышавшись, произнёс Коляда, накладывая тугую повязку поверх резаной раны на своём плече. Рядом, прислонившись спиной к стене, вполоборота к нему, в луже собственной крови лежал Плеханов и руками зажимал распоротый живот.
– Закрытого научного, – назидательно поправил он Коляду. При этом, профессор прерывисто и часто дышал, а его глаза, с огромными, словно получившими изрядную порцию атропина, зрачками, неистово блестели. Наркотик делал своё дело, не смотря на обильную кровопотерю и огромную рваную рану живота, которая, выражаясь языком судебных медиков, была несовместима с жизнью. Правда, боли не ощущалось совершенно. Чувствовалось лишь лёгкое покалывание в конечностях, свидетельствующее об их онемении, да в голове висел звенящий туман. Если бы не естественная анестезия, да не сильнейший энергетический стимулятор наркотического зелья, – лежать бы доктору давно без сознания. Плеханов понимал, что умирает, но эта мысль почему-то не только не вызывала у него отчаяния или страха, но, напротив, даже приносила необъяснимое душевное спокойствие и удовлетворение. «Лишь бы не было больно», – только и пришло ему в голову.
– Закрытого научного… – недовольно передразнил его Васька Коляда. – Какого чёрта вы, вообще, там делаете, в этом вашем закрытом институте? Зачем охотитесь на Серёгу Ронина, и за что хотите его убить? Хоть сейчас-то, перед смертью, можешь сказать мне всю правду, профессор? – Коляда, вдруг, почувствовал, что ему стеснило грудь, несмотря на неглубокую и вполне безобидную на вид рану. Он даже с удивлением взглянул на место её локализации, которое по всем медицинским канонам не должно было представлять никакой серьёзной опасности.
– Да, ладно тебе. Мы оба не жильцы, – спокойно и в тон ему ответил Плеханов.
– А я – то тут причём? – вырвалось у «Хохла».
– А притом, что ножичек у меня не простой был, а с секретом: проточное канальце у него по вдоль клинка имеется. Во время любого физического контакта, даже самого минимального, из его рукояти поступает инъекция, ничтожной доли которой достаточно, чтобы… Ну, ты меня понял?