– Ну, и в чём тут государственная тайна? Я это ещё в школе знал, – разочарованно пробормотал «Хохол».
– Я знал, что ты так скажешь, – довольно заулыбался Плеханов. – Примерно тоже самое мне говорил и Шаромов. Впрочем, вы оба, наверное, правы: никакой тайны здесь нет. Как в той сказке про мальчиша-Кибальчиша, помнишь. Не было там никакой главной военной тайны, которой от него добивались «буржуины». Вот, так и здесь. В это можно либо верить, либо нет. Просто у нас в руках оказались, совершенно необъяснимые, с точки зрения современной науки, технологии древних: их мидитативные практики, звуковые мантры, всевозможные телесные пассы, рунические знаки и ещё много, чёрт знает чего такого, что может привести в движение силы, в сравнении с которыми ядерный взрыв покажется вспышкой простой серной спички. А как всё это работает мы не знаем, и не то, что с позиции здравого смысла, – с позиции квантовой механики и ядерной физики, – объяснить не можем. Да и вряд ли сможем в ближайшее время. Физические формулы здесь не работают вообще, а весь парадокс в том и заключается, что теоретически это объяснить нельзя, а эмпирически, то есть опытным путём, продемонстрировать можно. Обычно бывает наоборот. Но Ронины чересчур увлеклись этими экспериментами и порядком заигрались, сделав их чуть ли не собственной монополией в рамках своей, отдельно взятой, лаборатории. Да ещё и сына приплели сюда. Наверное, хотели сделать его самым могущественным и счастливым человеком на Земле. Впрочем, какой бы родитель не хотел этого? – Лицо Плеханова на секунду погрустнело: у него никогда не было семьи и детей. – Но, как говорится, нет ничего тайного, что бы когда-то не стало явным, – с важным видом произнёс он насмерть избитую фразу. – Поэтому ими, наконец-то, всерьёз заинтересовались представители натовских спецслужб и, прежде всего, американцы. Подозреваю, что нашлись, как всегда, очередные перекупщики секретов. К сожалению, торговля ими в разведке процветала всегда и всюду, – был бы только богатый и щедрый заказчик. Но проблема состояла даже не в этом. Ронины были честными и преданными рабами науки. Проблема была в том, что они, увидев, во что могут вылиться их исследования и какими последствиями могут грозить, откровенно засомневались в нравственных, так сказать, аспектах своей деятельности. Такое бывало уже не раз. Например, история с академиком Сахаровым. Тот так усомнился в нравственных аспектах создания водородной бомбы, что публично отказался от всех своих званий, регалий и золотых звёзд героя. Но было уже поздно: бомбы были созданы и размещены по ангарам. Поэтому этот старый маразматик больше не интересовал никого настолько, чтобы ставить вопрос о его физическом устранении. Здесь же дело обстояло совсем иначе. У ГРУ не было никакой гарантии, что эти сверхсекретные наработки не уплывут за кордон, причём с их же, Рониных, невольной подачи.
– Сергей знал об этом?
– Разумеется, нет.
– А твой шеф и те, с кем ты работал до недавнего времени?
– Это абсолютно не входило в их компетенцию… – Плеханов неожиданно замолчал, словно в ожидании рецензии на свой доклад.
– М-да-а, интересно, – произнёс Коляда и, вдруг, почувствовал себя нехорошо: в глазах побелело, словно вокруг повалил густой снег, а дыхание перехватило так, что дышать стало трудно и больно. Окружающее пространство неестественно качнулось, точно, пол под ногами, и поплыло куда-то вдаль. «Неужто и вправду не блефанул профессор? Неужто и вправду пришёл «кирдык»?» – с каким – то спокойным и бесшабашным любопытством подумал он, прислушиваясь к пляшущим ритмам сердца. – Похоже, не обманул чернокнижник, а жаль! Пожить бы ещё хоть малость! Дел – ну, просто невпроворот…Позвоню – ка я «Лусису», если он ещё жив, да скажу ему всё, как есть. – «Хохол» набрал Яниса и накоротке переговорил с ним, начав разговор с нелепых и обескураживающих фраз: «Братишка, меня тут убили…Кто останется жив, – пусть помнит о нашем уговоре… Ну, ты знаешь… Мешочки с землёй…, наши награды и т. д.… Короче, всё – по адресам.» – Затем он с трудом повернул голову к лежащему рядом собеседнику.
– Эй, подполковник, чего молчишь? Скис что ли? Рассказал бы ещё чего-нибудь. Я такой интересной лекции, как сейчас, отродясь, не слыхивал. – Сквозь мучнисто-белый туман, застилавший Ваське глаза, он едва различил по-детски умиротворённое, почти блаженное лицо Плеханова. Тот лежал на боку, слегка согнувшись, и, скрестив на груди руки. Его ясные и выразительные глаза немигающим взглядом смотрели куда-то вверх, а губы улыбались…