– Ну, вот, ты и отправился в свой тоннель с провожатыми ангелами, – вслух произнёс он. – Интересно, догоню я тебя там или нет?..» – Он потусторонним взглядом посмотрел в никуда и увидел, как мама подтягивает колки своей семиструнки, которая уже порядком поизносилась за столько лет: дека её рассохлась, и с неё местами сошёл лак, а струны потеряли первоначальный блеск. Но зато звук этих струн по-прежнему оставался певучим и сочным. Мама той порой закончила настройку инструмента, и её пальцы уверенно обхватили гриф. В те незапамятные, советские времена, когда Васылю был ещё совсем ребёнком, в компаниях любили петь украинские песни. Любили за их залихватскую, задорную удаль или же за тягучую, мелодичную грусть. И «Хохол» вдруг почувствовал себя маленьким, совсем маленьким. Вместо него на маму слезящимися глазами смотрел тот русоголовый мальчуган, который особенно любил одну из таких песен, выплывшую откуда-то из глубин памяти:
– Я йду, мамка! – во всю оставшуюся силу лёгких крикнул Васька Коляда. На самом деле, это был просто шёпот, рвущийся наружу из неподвижных губ, но сейчас он звучал громом в его угасающем сознании. – Я йду до дому, нэнька! – снова «крикнул» он. – Я йду!
Глава 31
Таинственный лама
При появлении на борту Ми-8 нежданных гостей пилот, получивший прямое указание шефа, внешне не выразил ни удивления ни страха. Он понимал, что произошёл не просто форс – мажор, – произошло нечто гораздо худшее, но, действуя в целях самосохранения, старался не проявлять себя ни с какой стороны: ни словом, ни жестом, ни, тем более, действием. Он был пилотом с большим стажем, успевшим досыта навоеваться в разных, так называемых, точках, и потому знал, что по чём. Когда-то и его винтокрылая, пятнистая бестия была оснащена нехилым вооружением и закована в латы навесной брони, отчего по праву считалась хищницей, питавшейся человеческой плотью. Но со временем, с неё сняли стальные вериги и тяжёлые бортовые пулемёты, превратив в безобидную пенсионерку-вегетарианку, изредка подрабатывающую погрузкой в ведомственном технопарке ФСБ. И, вот, сейчас, неожиданно оказавшись востребованной людьми для серьёзной работы, она опять радостно и пронзительно визжала лопастями винтов, вибрируя каждой клеточкой своего гулкого, не очень комфортного нутра, и уверенно набирала высоту, ложась на пока ещё неизвестный ей курс.
– Куда летим? – всё же вынужден был спросить пилот, поднявшись на приличную высоту, открывавшую квадратурную панораму города, за которой сразу же начиналось бесконечное, изумрудно-голубое плато тайги.
– В улус, – ответил Ронин, одной рукой прижимая к себе Риту, а другой, удерживая перед собой включённый мобильник. Адрес не нуждался в уточнении, так как его знали все, и Контора не была исключением в этом списке. События последнего месяца, связанные с массовой и, во многом загадочной, гибелью бойцов, сделали улус зловещим символом колдовских сил, и само упоминание о нём считалось, по меньшей мере, неприличным в определённых кругах, а по большому счёту – кощунственным перед памятью погибших.
Пилот несколько секунд колебался с ответом. Он был готов к любому развитию событий, к любому маршруту, вплоть до пересечения границы, но только не к этому. Это, ведь, ему так дико «посчастливилось» увидеть своими глазами эти подобия горящих соломенных снопов, бегущих к «вертушке», с перекошенными от ужаса лицами, на которых застыл беззвучный крик о помощи, и, при этом, ощущать своё полное бессилие. Такое, – не то что на «гражданке», – на войне – то увидишь не часто. Но когда знаешь о «красной» кнопке на мобильнике у твоего злополучного спутника, которому уже нечего терять, тогда понимаешь, что выбора у тебя нет, а на кону – чьи – то жизни, включая твою собственную.
– Но он же сгорел, тот улус, – сдавленным голосом произнёс пилот. Его корёжило от одной только мысли, что надо снова лететь туда. Ронин также испытывал смешанные чувства тревоги и неопределённости, но не за себя, а за Риту, которая, как котёнок, доверчиво прижималась к нему своим худеньким, подрагивающим тельцем. Он подумал о том, что теперь, как никогда, любит эту женщину, ставшую для него самым дорогим и близким существом. Ведь, это ради неё погибли лучшие на свете мужики, готовые на всё во имя дружбы и справедливости. Ну, и что теперь? Что дальше? Вырваться из лап смерти, чтобы, вот так вот улететь, наобум, в никуда? Хотя, как в никуда? Есть даже вполне конкретный адрес: целый улус. Но почему он должен лететь туда? С какого перепуга? Неужели только из-за этого недавнего виденья, со звуковым сопровождением, прозвучавшим в его ушах одной лишь, корявой и настойчивой фразой: «Езай улус». А что, если это не виденье? Если и, впрямь, им помогает шаман, как бы дико это сейчас кому не казалось. Но, ведь, чудес, как известно, не бывает, и всему есть своё объяснение. А если они, эти чудеса, и случаются, то это происходит только в мозгу человека, да и то, как правило, вследствие нарушения его психики, рождающей всякого рода химеры галлюцинаторного плана. Это вбили ещё со школы. Правда, случаются иногда удачные стечения обстоятельств, или, как их ещё называют, счастливые случаи. Но одно дело – игра в карты, где хотя бы просчитываются выбывшие и оставшиеся масти, и на основании этого делается наиболее вероятный ход, и совсем другое – слепое подбрасывание костей или вращение рулетки, где почти не работает теория вероятности. А если и работает, то только для искушённых наукой аналитиков с математическим складом ума. Так вот, может, в его случае судьба просто удачно бросила кости, – и никаких тебе чудес? Но как тогда объяснить поведение Рэкса, который в эту минуту держит клыки на горле своего недавнего патрона в ожиданье команды. Его, Ронина, команды. А поведенье тех собак, что спасли его от переохлаждения, отогрев своим горячим брюхом, тогда, на комбинате? И вообще, поведение всех собак, и не только в городе и его округе, а везде, повсюду, по всей России. Да, что, там, собак – людей, которые ведут себя хуже животных. А слова Сойжина о каком-то большом зле, пришедшем в этот год через собаку, и какой-то, там, двери, которую он, Сергей, открыл и сам же должен будет закрыть? Наконец, эта смертельная охота за его головой. Всё это, конечно, не укладывается в этой самой голове, и больше похоже на сон или наваждение. Но, в конце то концов, пусть это будет хоть сон, хоть наваждение, хоть сама белая горячка, – лишь бы только оставался шанс на спасение. Ну, не имеют они с Риткой права погибать сейчас! Даже самой героической смертью – не имеют права. Хотя бы ради тех, лучших на свете мужиков. Он, вдруг, подумал, что все эти мысли о шамане, о своей вынужденной исключительности и чудесах, творящихся вокруг, уже не раз приходили ему в голову, как например, пару часов назад, в кабинете генерала, когда необъяснимым для себя образом он «перевербовал» Рэкса, и тем самым обратил ход событий в свою пользу. Так что же это всё значит: самое обыкновенное чудо или просто случай? Счастливый и чудесный, но всё же случай… Подобные рассуждения, уже не только ничего, толком, не проясняли в его голове, но порождали лишь всё новые и новые безответные вопросы, поэтому Ронин решил больше не зацикливаться на них и не докапываться до истины в одиночку, ибо если что-то или кто-то за всем этим стоит, то, значит, не всё так просто, и, стало быть, так надо. Главное сейчас, – это довериться судьбе и скользить по волне событий, не слишком углубляясь в суть происходящего. Как гласит старое, доброе правило: делай, что должно, а, там, – будь, что будет! Остаётся лишь последний и главный вопрос: когда давать отбой Рэксу? При этой мысли он почти с недоумением, словно увидел этот предмет впервые, не догадываясь о его назначении, уставился на свой сотовый, от которого сейчас, якобы, зависело всё. Ведь, даже если условленная, «красная» кнопка на нём, – это всего лишь пустышка, о чём пока, к счастью, не знает пилот, то прямая связь с Рэксом, ждущим его команды… Боже мой, неужели это возможно? Неужели это не такой же рисковый и отчаянный блеф, какой разыграл с этой кнопкой «Лусис»? А то, ведь, может, уже и нет никакого Рэкса, а генерал, просто-напросто, давно связался с ближайшей точкой ПВО, каких немало в приграничной зоне, и какой-нибудь, там, лейтенант Петров, не мешкая, объявил всему образцово-показательному расчёту боевую тревогу, и готовится пустить им вдогонку воздушный поцелуй. Ронин ещё крепче прижал к себе Риту, морщась, словно от зубной боли, от нахлынувших на него со всех сторон чувств: от решительного и воинственного отчаяния до почти кроткой, телячьей нежности к Рите. Ему, вдруг, захотелось зажмурится, и, с силой сжав в руках телефон, громко крикнуть в его пластиковое ухо: «Рэкс, отбой!», но что-то непонятное и необъяснимое сдерживало его изнутри, словно говоря: «Ещё не время». Между тем, гул винтов неожиданно сменил тональность, а корпус воздушного судна стал слегка заваливаться на бок. Это означало, что, пилот вышел на расчётные координаты и начал сбрасывать высоту.