– Восемь лет? Так много! – с детской наивностью воскликнула Рита.
– Да, восемь лет, – улыбнувшись, ответил Чойнхор. – Только так можно стать ламой. Но, по правде сказать, и этого недостаточно, чтобы в полном объёме изучить философию, тибетскую медицину и священные книги древних, не говоря уже о языках и целом ряде, так называемых, оккультных наук. – Рита почти с благоговейным трепетом слушала Чойнхора, и, внутренне улыбаясь, мысленно примеряла на себя малиновую тогу ламы.
– А женщины могут быть ламами? – неожиданно спросила она.
– В Тибете и в Монголии есть несколько женских дацанов, даже в России есть один, – пояснил Чойнхор. – В них, действительно, живут буддийские монахини, но лично я никогда не встречал среди них ни одной, достигшей уровня ламы.
– Очень жаль, – вздохнула девушка, – мне бы пошла такая одежда. – Чойнхор продолжал снисходительно улыбаться, радуясь тому, что она отошла от тяжёлых и тревожных тем.
– А с Сойжином где и когда познакомились? – не унималась Рита.
– Вскоре после учёбы в дацане. Я проходил у него тантрические и духовные практики. С тех пор Сойжин, – это мой второй, духовный отец. И ещё он, – поистине великий человек. Ведь, если бы не он, – мы бы не были сейчас вместе и не летели бы туда, где нас ждёт спасение.
– Да, верно, – задумчиво произнесла Рита. – А что будет с лётчиком, – вновь переключилась она. – Вы не убьёте его? – Чойнхор и на этот раз улыбнулся еле приметным движением губ.
– Зачем его убивать, если он везёт нас к месту этого самого спасения, – сказал он. И потом мы, буддисты, всегда были противниками необоснованного лишения жизни любого существа, а не только человека. Разумеется, если только не приходится действовать в рамках необходимой обороны. Но некоторые меры предосторожности принять всё же следует. В целях вашей с Сергеем безопасности и безопасности тех людей, которые живут при дацане. Для этого я просто сотру из его памяти некоторые обстоятельства нашего полёта.
– Как это, – сотру? – испуганным тоном произнесла Рита, чем опять не могла не вызвать улыбку у своего собеседника.
– Не переживайте, это обычный медицинский гипноз, не влекущий никаких последствий для его здоровья. – Чойнхор сделал неопределённый знак рукой, указывающий на ничтожность этой проблемы.
– А можно, я тоже кое-что спрошу у Вас? – спросил он. Рита согласно кивнула.
– Вы давно знаете Сергея?
– И да, и нет, – ответила девушка. – Когда-то, очень давно мы учились с ним в одном классе, но тогда он попросту не обращал на меня никакого внимания. А не так давно мы встретились вновь, и всё изменилось.
– Вы любите его? – осторожно спросил Чойнхор. – Впрочем, вопрос очень личный, – можете на него не отвечать.
– А что мне скрывать, – живо откликнулась Рита. – Я его очень люблю, и у меня нет ничего, кроме этой любви, и нет никого дороже в этой жизни, кроме него. Никого! Лишь бы мы были всегда вместе, а Серёжка был жив и здоров! – выпалила она срывающимся голосом. При этом её губы заметно дрожали, а в глазах блестели слёзы. Риту ничуть не смутил её собственный эмоциональный порыв, так как ей очень хотелось быть откровенной с этим человеком, и Чойнхор чувствовал это.
– Ну, – ну, – поспешил успокоить он девушку лёгким прикосновением руки. – Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Главное, любите друг друга. Вы это заслужили, и вы этого достойны. А уж мы сделаем всё возможное, чтобы вы были счастливы. – Он не стал уточнять, кто такие «мы», поскольку и так было ясно, что речь идёт о его духовных братьях. Чойнхор суетливо завозился на месте, опустив книзу лицо, чтобы скрыть слёзы, совсем не подобающие его высокому сану ламы.
– Однако, пора будить Сергея: мы уже на подлёте, – сообщил он, немного погодя, взглянув в иллюминатор.
Ронин проспал не более получаса, но это был очень глубокий и ровный сон, хотя и не лишённый, сновидений. Среди прочего ему приснился старый шаман и его восьмиугольная, безоконная юрта, в том самом экзотическом и уже несуществующем улусе, где он впервые испробовал ядрёного, целительного зелья, – не то пива, не то браги, – с красивым и звучным названием «хурэмгэ». Старик, как всегда, сидел на своих деревянных палатях, попыхивая можжевеловой трубочкой и лучился добродушной улыбкой, делавшей его коричневое лицо похожим на старый, обожжённый, глиняный горшок, изрытый каналами трещин. При этом, раскосые щели его глаз излучали энергию молодости и озорно блестели.