– Товарищ генерал, пожалуйста проявите благоразумие и откройте двери, иначе мы взорвём их и начнём штурм: работает спецназ.
Эти призывы и обращения уже с трудом долетали до слуха генерала, и ничего не могли изменить в общем раскладе дел. Шаромов, бездумно постоял у расстрелянного зеркала, допил оставшуюся водку, и подошёл к Рэксу. Собака поджала уши и подняла на хозяина голубоватые белки глаз. Она знала, что сейчас он убьёт её, но не испытывала страха. Она испытывала лишь чувство вины, а ещё сострадание и любовь к своему будущему убийце.
– Что же ты наделал, Рэксушка, – сказал Шаромов. – Что ж ты натворил, сволочь ты этакая. – Он приподнял его ухо, лежавшее на густой холке, сунул в него ствол и выстрелил. Рэкс лишь слегка дёрнулся и остался лежать, как лежал, «глядя» перед собой своими умными, но уже ничего не видящими глазами. Он даже не подозревал, что уже умер.
Генерал подошёл к окну и равнодушно посмотрел вниз: там сновали какие-то люди в форме, некоторые из них указывали рукой на его окно, рядом рычали машины, и откуда-то сверху доносился стрёкот «вертушки», собравшейся припарковаться на крыше. Судя по всему, снайперов ещё не разместили по точкам. Возможно, не успели, а, возможно, не посчитали нужным, хотя следовало бы: в сейфе нынешнего хозяина кабинета хранилось несколько единиц огнестрельного оружия, не считая двух, отнюдь, не бутафорных лимонок. Кто знает, как поведёт себя мятежный генерал? Но Шаромов и не думал держать круговую оборону. Он вообще ни о чём не думал, а просто смотрел в окно. Где-то внутри него, в точке головы, называемой в медицине внутренним ухом, запрятанным глубоко за перепонкой, а, может быть, даже за самой височной костью, словно ручеёк, заструилась тихая мелодия, которую он никогда раньше не слышал. А, может, и слышал, но никогда не помнил или не пытался вспоминать. Она звучала тоненьким и чистым голосочком молодой женщины, напевающей колыбельную:
Илья Борисович, как ни силился, не мог вспомнить лицо этой женщины: мама умерла, когда ему не было ещё и пяти. Остались лишь неясные очертания её лица, сквозь которые едва проступала мучнистая полуулыбка. А ещё были руки, белые и мягкие, которые ворочали в кроватке его сонное, размягчённое тельце и укрывали плюшевым одеялком.
Генерал почувствовал, как по его щеке сползает слеза. Сначала одна, затем – другая. По ощущениям это выглядело удивительно непривычным, чем-то далеким и отстранённым, словно происходило и не с ним вовсе. Илья Борисович забыл, когда плакал последний раз, да и плакал ли вообще. А голос, тем временем нарастал и становился всё явственней и громче. Он заполнил уже всё сознание, заглушив все звуки вокруг, и в мире больше не было ничего, кроме этого голоса.
Генерал мысленно определил источник звука. Он находился где-то между верхней границей ушной раковины и нижней границей лба, что в аккурат приходилось на место, именуемое виском. Он плотно приложил к этому месту дульный срез ствола и резко дёрнул пальцем спусковой крючок. Звук выстрела оказался глухим, сухим и очень коротким, сродни тому, какой издаёт висячая чугунная сковородка, когда по ней в сердцах бьют молотком. Эффект такой «глухой» акустики обычно присутствует в стрелковых тирах полуподвального типа, где стены и своды устроены так, что естественным образом поглощают любой звук. Кабинет начальника областного Главка ФСБ, где временно размещался московский, командированный бригадир, как раз отвечал этим условиям и мог бы вполне сойти за адаптированный к светской обстановке тир, если бы не это дурацкое, разбитое зеркало, стоявшее чуть ли не посередине комнаты.
Глава 33
Экологический форум
Вскоре, после известных событий, город постепенно начал возвращаться к своей прежней жизни. Он теперь напоминал тяжелобольного, к которому совсем нежданно пришло выздоровление, отчего на его желтушно-бледных щеках вспыхнул и заиграл пунцовый румянец, а, иссохшие за долгий период постельного плена лёгкие, с жадным упоением хватали холодный воздух свободы. Этому во многом способствовали, словно очнувшиеся от летаргического сна, коммунальные службы, которые, как механические мажордомы, денно и нощно сновали по искорёженным улицам, очищая их от остатков сгоревших покрышек, искусственных завалов и собачьих трупов. В город постепенно возвращалась жизнь во всех её нормальных проявлениях: один за другим включались в работу все механизмы её хозяйственной деятельности. Ещё недавно, чуть не заколоченные наглухо и опечатанные сургучом двери офисов, учреждений и организаций, наконец-то, настежь распахнулись перед сотрудниками и посетителями, которые с удвоенной энергией, точно навёрстывая упущенное, буквально, ломились в них, охотно переходя на круглосуточный режим обслуживания и потребления. Прохожие на улицах снова здоровались друг с другом и улыбались так, будь-то ничего и не случилось вовсе. А главное, – с этих самых улиц совсем исчезли люди в погонах. Зато возвратились птицы, так спешно покинувшие свитые по весне гнёзда. Кругом набухали и лопались почки, а оттаявшие и прогретые пригорки с проклюнувшейся на них зеленью приятно освежали своей цыплячьей желтизною молодые побеги одуванчиков. Казалось, что само лето застенчиво топчется на пороге, не решаясь переступить его.