Цунаёси закрыл глаза и с минуту стоял на коленях, замерев в почтительном поклоне. Воображение рисовало ему образ матери, которая смотрела на него и улыбалась сквозь мучнисто – белый туман курящегося фимиана своею кроткой, едва приметной улыбкой. Из-под ресниц властителя потекли слёзы, которых он уже не в силах был сдержать. Это считалось позволительным только здесь, у семейного алтаря, где никто не мог его видеть. Во всех же прочих местах такое было бы невозможно. И уж, тем более, было бы недопустимым, если бы эти слёзы земного Божества увидел кто-нибудь другой. Тогда это стало бы последним, что тот, другой, вообще, когда-либо видел на этом свете. Но сейчас это не имело значения. Пятый Сёгун династии Токугава Цунаёси знал, что нынче же умрёт. Он чувствовал, как смерть наступает ему на пятки. И это не был очередной приступ ипохондрии, – скорее реальное осознание приближающегося конца. Но сама по себе смерть больше не страшила: физическое небытие на одном из этапов бесконечного пути, в вечном круговороте перерождений, уже давно стало частью его сознания. Ведь, рано или поздно неумолимая карма оденет каждого в одежды другой, новой жизни. Вот, только какими они будут, эти одежды? И вспомнит ли он тогда себя прежнего. Монахи уверяют, что Будда помнил все свои прежние жизни, пока не ушёл в нирвану. Но это Будда!
Цунаёси чувствовал, что слабеет с каждой минутой. Стояние на коленных чашечках без посторонней помощи давалось ему не просто нелегко, а было мучительно болезненным, не смотря на его маленький рост и лёгкий вес. Он даже боялся, что в какой-то момент может потерять сознание, упасть и умереть. А так как, согласно жесточайшим правилам дворцового регламента, никто не мог даже переступить порог семейного святилища Сёгунов, то, скорее всего, дело могло закончиться тем, что, встревоженные странным запахом, советники обнаружили бы тело Святейшего через пару дней с явными признаками тлена. Но сейчас, стоя на коленях, и, превозмогая слабость и давящую боль в груди, Цунаёси лихорадочно искал ответы на вопросы, которые сам же себе и задавал, мысленно отсылая их матушке. Но матушка молчала и лишь печально улыбалась, глядя на его, измученное бесплодными поисками, лицо и взгляд, полный отчаяния.
– Ну, за что Боги так не благосклонны ко мне?! – громко воскликнул он и испугался своего голоса. Стены родового святилища, привыкшие к полной тишине, где любым проявлением чувств могло служить лишь их тайное проявление, словно вздрогнули, отрезонировав непривычные для себя звуки.