Гэсэр приехал один, на своём чёрном «Бумере», торопливо спешился, и, гремя содержимым набитых сумок, направился прямо к туземному чертогу старого кузнеца, который уже ждал его на пороге, возле резного столбика коновязи, разведя для объятий руки, и, светясь своей внутренней, по-всегдашнему, тёплой улыбкой. Против обыкновения, Гэсэр был одет не в свой традиционный «афганский» камуфляж, а в обычный, светский пуховик и джинсы. Его лицо выглядело усталым и выражало явную озабоченность. Он обнял Сойжина, накоротке о чём-то переговорил с ним на его гортанном, птичьем языке, и только потом после него, вошёл в дом.
– Ну, где тут наш больной? – весело спросил он, устремляясь навстречу Сергею. – Не этот ли розовощёкий крепыш, которого мы давеча с трудом затолкали в дверь бурятского гэра? – Друзья обнялись и уселись около горящего очага. Гэсэр пошарил рукой в пузатом бауле, достал оттуда бутылку водки и сопутствующие ей обязательные аксессуары.
– А я, тут, как раз, тебе лекарство привёз, – сказал он с улыбкой, потряхивая литровой тарой с кедровым снадобьем. – Дед – то, поди, тебя креплёной сывороткой лечил? – усмехнулся Гэсэр, намекая на «хурэмгэ». Сергей кивнул, одобрительно подняв вверх большой палец.
– Классная брага, – сказал он, – в два счёта меня на ноги поставила. – Затем нетерпеливо перешёл к долгожданной теме о Рите, расстреливая Гэсэра наболевшими вопросами, пока тот неспешно строгал закуску своим огромным, охотничьим ножом. «Монгол» спокойно и вразумительно отвечал на все его вопросы, но в его глазах таились недоговорённость и какая-то скрытая тревога, которые он тщетно прятал за весёлым и беззаботным выражением лица. Вскоре он закончил свои нехитрые, гастрономические изыски и разлил по стаканам водку, сделав это традиционно щедро, почти до самых рисок.
– Давай, разомнёмся, что ли, – сказал он, – предлагай тост.
– Может, Сойжина пригласим. Где он, кстати?
Во дворе стоит, возле субургана, то, бишь, ступы Будды, на звёзды смотрит. Медитирует. Его лучше не тревожить сейчас. Да и не компания мы ему. Он ни мяса не ест, ни водку не пьёт. Даже нашу бурятскую, молочную. Тарасун называется. Может, слышал? – Сергей отрицательно мотнул головой. – Кстати, неплохое зелье, – продолжал Гэсэр, – Чистый продукт, без примесей. Но всё одно – не про Сойжина.
– Может, ему вера не позволяет?
– Да, какое, там… – отмахнулся Гэсэр. – По части соблюдения табу и прочих ритуалов здешний буддизм и шаманизм переплетены между собой уже триста лет, как в Тибете, и сильно отличаются от других. Здесь шаманы и ламы то воюют между собой, то вместе отправляют религиозные культы. Вера – верой, но жизнь берёт своё. Мы же, Серёга, потомки древних монголов, исконные охотники и скотоводы. В тех краях, где рухнул Тунгусский метеорит, а также по берегам Селенги, Баргузина и окрест их, в районах Курумкана, зимой давит за пятьдесят. Это тебе, брат не Тайланд: здесь на одном рисе, травке, да креветках не проживёшь. Тем, более, без водки. Да, и зачем быть святее Будды? – рассмеялся Гэсэр, – даже тот умеренно скоромился и завсегда мог употребить, а по поверью, прости, Господи – Гэсэр перекрестился, – и умер то он от несвежего куска мяса. Отравился, стало быть. Так что… – Он на мгновение задумался. – Просто Сойжин, – он не такой, как все. Он – сам себе Будда. Как у них, там говорят: посвящённый и просветлённый. Не зря же, наш хохол Васька Коляда твердит, что все кузнецы – не от мира сего. У них, там, на Украине, Гоголевский кузнец Вакула с чёртом знался и летал на нём верхом в Питер и назад, а наш Сойжин с духами предков и с таёжными зверушками разговаривает также просто, как мы с тобой. Улавливаешь? Короче, какой-то неправильный он, у нас, буддист, Серёга. Какой-то не бурятский, – опять рассмеялся Гэсэр.