– Да, нет, водка, как водка. Не пьянее прочих, – произнёс «Монгол». – Просто, тут, похоже, без Сойжина не обошлось. Видать, пожалел нас отец… – Он мельком взглянул в тёмный угол гэра, где в своей излюбленной позе лотоса сидел старый кузнец. Его лицо, на первый взгляд неподвижное и бесстрастное, светилось добрым участием, а в глазах, словно искорки, плясали хитрые лукавинки, невольно подтверждающие эту догадку Гэсэра.
Последнее, что успел сказать Сергей, было: «А с тобой я завтра всё равно поеду. Ты так и знай!» Спустя минуту, оба безмятежно посапывали, вблизи потрескивающего огня, не думая ни о предстоящей поездке в город, ни о секретных лабораториях ФСБ, ни о смертельной опасности, нависшей над ними.
Сойжин вышел во двор и утонул взглядом в морозной мгле таёжной ночи, пахнущей хвоёй и снегом. На тёмно-чернильном небосводе, разлившемся над бескрайней тайгой, до которой никогда не добирались протуберанцы дымных шлейфов, выбрасываемых из заводских труб, разгорались стожары. Нынче они горели по-особенному ярко, окружённые мучнисто-белым, звёздным туманом, и к их чистому и высокому свечению примешивались, дрожащие далеко на горизонте, багровые сполохи огней большого города, ставшего в одночасье таким опасным и чужим.
Глава 11
Гэсэр
Ранним утром, не дожидаясь рассвета, Гэсэр оседлал свой чёрный «Бумер», и, спустя пару минут, уже нёсся по таёжной трассе, отмеряя километры, точно, семимильной треногой. Стрелка спидометра давила за сто сорок, но окружающее пространство двигалось, всё равно, медленно, перемещая за окнами однообразные слайды заснеженного леса. В багажном отделении, в холщёвом, пыльном мешке из – под картошки лежал Сергей Ронин, похожий на откормленную личинку – куколку, готовую в любой момент превратиться в грозного хищника. Рядом с ним, вповалку, лежали такие же куколки, но только набитые прошлогодней картошкой, позаимствованной у Сойжина специально для этого постановочного действа. Оба встали налегке, как по команде, словно не было ни полуночного виночерпия, ни тревожных разговоров. Старый бурят проводил их, стоя на пороге, по привычке бормоча свои молитвенные мантры, действенную силу которых знал только он сам. Сойжин так и не уснул в эту ночь: он, то общался с субурганом, попыхивая можжевеловой трубочкой, то мысленно разговаривал с ночными жителями тайги, животными его тотема, то смотрел на звёзды, слушая их космический гул и жуткий, низкочастотный скрежет вращающихся гигантских сфер. При этом, он никогда, – ни сейчас, ни раньше, даже не пытался понять, как, а, главное, зачем это происходит с ним. Он просто слышал всё это и понимал. И так было всегда. По крайней мере, сколько он себя помнил.
Спустя час расчётного времени, впереди замаячил тот самый злосчастный блокпост ГИБДД, на котором Гэсэр выложил пять тысяч своих кровных и придумал историю про больного отца. На самом деле, отца у него давно уже не было. Можно сказать, что не было вообще никогда. Так что нарушение одной из заповедей святого писания, в данном случае, да ещё и в интересах своего ближнего, – вряд ли можно было причислить к греху. А вот, тот мощный, но нелицензионный, а стало быть, криминальный импортный «травмат», который он приобрёл по случаю, где-то на «туче», ещё в лихих девяностых, пришлось надёжно упаковать в потаённом «бардачке», под сиденьем. Такого количества джоулей, как у него, давно уже не было и в помине ни у одного из современных отечественных стволов, включая хвалёную «осу», «ратника» и «стражника». А посему, он мог бы вполне соперничать со своими боевыми собратьями. Правда на поверхности кожаного сиденья уже на вполне легальных основаниях под покровительством лицензии и охотничьей книжки возлежал зачехлённый карабин «Сайга», с непочатой жестяной коробочкой из под патронов. В его руках он мог в любую минуту превратиться в смертельную силу. Бывший диверсант – разведчик, времён афганской кампании, чудом уцелевший «за речкой», Гэсэр, питал к любому стрелковому оружию нечто большее, чем простое уважение. Но особой его страстью всегда были и оставались по сию пору холодные клинки ножей, чья завораживающая, голубоватая сталь надолго приковывала его взгляд к стеклянным витринам специализированных магазинов. Как правило, такое созерцание всегда кончалось счастливыми благоприобретениями, и потому он всегда имел в своём домашнем обиходе немало таких вещиц, с отменной дамасской сталью, инкрустированной изысканными насечками и надписями, которые даже специалисту с незамыленным глазом могли показаться коллекционными экземплярами. Даже сейчас одна из них висела у него на поясном ремне, под покровом серого свитера грубой вязки. Впрочем, подобный же вирус этой устойчивой и опасной привязанности сидел и в остальных членах их «криминального квартета», как они окрестили себя по аналогии с названием известного российского фильма. К примеру, Васька Коляда, с не очень выразительным оперативным псевдонимом «Хохол», мог не только виртуозно покромсать огромным, боевым ножом «цыбулю чи сало», но и бесшумно «зробити» с полдюжины «духив», где-нибудь в Панджшерском ущелье. А латыш Янис Круминьш, верзила и весельчак, не без основания получивший от командора прозвище «Лусис», по фамилии легендарного олимпийского копьеметателя Яниса Лусиса, – так тот, вообще, кидал всё, что только могло втыкаться, и делал это так искусно, будь-то, работал в цирке. И, уж, конечно, красавчик Адам Канду, в послужном списке которого тот же майор Головин выжег своим беспощадным языком семантическое тавро «Дракула» только за то, что Адам был молдованин с румынскими и трансильванскими корнями. Хотя, если честно, то не только за это…