– Очень хорошо, – сказал Шаромов, – Значит, теперь нам только осталось ждать результат, который бы устроил нас всех. Не так ли? – Он обвёл взглядом присутствующих, которые ответили ему дружным, молчаливым согласием. – Ну, тогда – за работу! У нас мало времени.
Завтра, до полудня, проведём контрольное совещание и подведём итоги операции. Обо всех нештатных ситуациях докладывать мне немедленно, и в любое время суток. Все свободны. – Шаромов не терпел многословия, особенно чужого. Он никогда не перебивал докладчиков, не задавал тупиковых вопросов, не выражал своего эмоционального отношения к выступавшим, но сам всегда говорил так, словно каждое его слово ложилось на безмен и имело на себе ценник. Присутствующие хорошо понимали, что за этим стоит, и, несмотря на своё положение «приближённых к особе императора», – затылком чувствовали этот прохладный ветерок смертельной стали, которым веяло от его Дамоклова меча, постоянно висевшего над их головами.
Уже через два часа после окончания совещания полковник Гуревич по телефону доложил бригадиру о задержании Доржиева, который на данный момент находился в реанимации, под усиленной охраной гвардейцев. Допросить его не представлялось возможным, так как тот был без сознания, получив, согласно заключению медиков, закрытую черепно-мозговую травму и сильнейшие ушибы сердца, обоих лёгких и печени. Кроме того, в его огромном теле сидело с полдюжины пуль, отправленных ему вдогонку в качестве прощальных поцелуйчиков. А немного погодя, полковник уже мялся у дверей генеральского кабинета, готовясь к более подробному, чем его телефонный звонок докладу. Секретарша, сидевшая в приёмной, доложила о его визите, после чего любезно пригласила в кабинет босса.