Весна, не смотря ни на что, брала своё, и стремительно отвоёвывала у матушки-зимы заснеженное пространство тайги, вонзая в него тысячи огненных, солнечных стрел, и делая дороги, ведущие в улус, совершенно непроходимыми и не проездными. Однако, двор Сойжина, обнесённый добротным и высоким забором, уже основательно просох и прогрелся, и теперь старик любил сидеть здесь часами, почти не заходя в дом и, бормоча свои, священные для каждого йогина, мантры. С годами он почти утратил чувство времени, потому что уже не стоял на берегу той реки, которая неслась мимо него, отсчитывая условные единицы, именуемые днями, месяцами и годами, а сам плыл по ней, видя, как меняются вокруг берега событий и людских судеб. Он всё чаще входил в состояние, называемое «самадхи», и ощущал себя, при этом, частичкой живого, необъятного космоса, не испытывая более ни земных, физических недугов, ни душевных страданий. Но сегодня на него, впервые за многие годы, нахлынули воспоминания далёкого детства, и Сойжин вспомнил тот день, когда отец взял его на тайлаган, праздничный шаманский молебен, посвященный духам предков. Дни тогда стояли сухие и жаркие. Именно в такие дни степные ветра доносили до берегов Баргузина жар монгольской пустыни Гоби. Нарядные женщины с каждого подворья несли ритуальную белую пищу, приготовленную из поджаренной муки со сметаной, и собирали деньги на тарасун, крепкую, молочную водку, без которой не обходился ни один значимый праздник. Мужчины же, одетые в яркие шёлковые халаты, подпоясанные тёмно – красными кушаками, втыкали в землю ветки тальника и берёзы, украшенные лоскутками цветной материи, или привязывали её к столбикам коновязи, чтобы, отогнать злых духов от мест приношения даров душам своих предков, – онгонам. Маленький Сойжин, в жилах которого с рождения текла кровь потомственных кузнецов – шаманов, с благоговейным трепетом смотрел и слушал, как его духовные сородичи произносили мантры, выплёскивая в дар деревянным онгонам содержимое своих блюдец: чай, молоко и водку. А потом были игры… Глядя на эти забавы могучих мужей, – борцов, лучников и наездников, – Сойжин рисовал в своём воображении картины былых сражений, отчётливо слыша свист и шорох, летящих чёрной тучей, стрел, топот тысяч копыт, храп и ржание, вздыбленных к небу, коней.
В этот день, сюда, из Баргузинского дацана, презрев разногласия с местными шаманами, приехали достопочтенные ламы, чтобы почтить дух великого йогина и Гэгэна, бывшего настоятеля их дацана Цыдена Соодоева. Отец, не смотря на свой титул наследного белого шамана, был привечаем всеми сановитыми ламами Курумкана, и сам нередко облачался в их культовые одежды, дабы совершить, вместе с ними, буддийский обряд. Он много рассказывал сыну о ламе Соодоеве, который мог проходить сквозь стены, ходить по воде также как по суше и взлетать на гору Бархаан, размахивая полами своего ярко-жёлтого орхимжо, словно крыльями. Но больше всего, мальчика впечатлили его страшные предсказания о том, что скоро в Курумкан придут люди в чёрных, кожаных куртках и убьют всех жёлтых лам. Увы, эти предсказания Гэгэна сбылись, и в конце тридцатых люди в кожаных куртках согнали к подножью горы Нарын – Хода всех местных лам, а также свободных, немонастырских йогинов и заставили их рыть общую могилу. Ламы покорно и бесстрастно копали землю, не снимая со своих голов причудливые жёлтые короны, а когда закончили, то, молча, встали вряд, и беззвучно зашептали отходные молитвы, спокойно ожидая смерти. Вскоре, после событий в Ламской Пади, те же люди, в чёрных кожанках, увели отца, и больше Сойжин его никогда не видел. Дацаны в Курумканском крае быстро опустели и сократились чуть не на треть, а местные аборигены сбежали отсюда, – кто вглубь тайги, – кто в большие города. Но сейчас он вместе с отцом плыл в белесом тумане своих воспоминаний, захлестнувших его с головой. Он не видел, как с верхушек бревенчатого частокола, окружавшего его двор, словно молнии с небес, на землю пали пять чёрных ангелов, облачённых в странные, похожие на комбинезоны астронавтов или доспехи рыцарей, одежды и гуськом засеменили к дому, подняв на уровень шлемов, винторезы с оптикой и глушителями. «Ангелы» бесшумно проследовали вглубь двора, обмениваясь позывными, и недоумённо уставились на странное восьмиугольное строение, без окон и печной трубы, в которое можно было попасть только через невысокую дверь, не оставлявшую шансов для манёвра при штурме. Они не сразу увидели Сойжина, сидящего со скрещенными ногами, подле белого, куполообразного субургана, сработанного из цельного куска белого мрамора. При их появлении старик даже не пошевелился и не открыл глаз.
– «Пятый!» – «Первому!», – вдруг, задребезжал над его ухом чей-то тинглер, – у меня здесь этот шаман, о котором говорил Гуревич, – Что с ним делать?
– «Пятый на связи!». Скачивай информацию по «Объекту» и зачищай его. Это приказ центра. Как принял? – Принял.
Сойжин поднял голову и посмотрел на спецназовца. Через секунду жёсткая, рифлёная подошва берца вошла ему в грудь, лишив, на какое-то время, возможности дышать и двигаться. Он опрокинулся навзничь, глядя слезящимися глазами на молодого бойца с лейтенантскими звёздочками. Сквозь прорези забрала его форменного шлема на Сойжина смотрели почти по-детски любопытные и добрые глаза. – Извини, дед, лично я против тебя ничего не имею, но у меня приказ, – сказал парень искренним, сочувствующим тоном, направляя в его голову ствол винтореза. – Ты только скажи, где твой постоялец, – и умрёшь легко и быстро. В противном случае, тебя ждут неприятности. Не усложняй, дед. Ты же шаман, а шаманы не бояться смерти. Ведь, так? – Парень улыбался. Его голубые глаза щурились от солнца и, казалось, были полны самой доброты и участия.
Сойжин также заулыбался и закивал головой, всем видом выражая понимание и согласие, и, жестами выказывая намерение пойти в свой дом, чтобы оказать содействие военным людям. Лейтенант помог ему подняться, и, встав за его спиной, направился вместе с ним к двери. Остальные бойцы последовали за ними, выстроившись цепочкой за ведущим. Никакой опасности это не предвещало, поскольку старый шаман служил для всех живым щитом, позволявшим без особого труда и риска проникнуть в жилище и забросать его гранатами. А дальше случилось непредвиденное: едва переступив порог, Сойжин с силой оттолкнул от себя опешившего и ничего не подозревавшего лейтенанта, и быстро закрыл за собой дверь, набросив изнутри навесную, чугунную щеколду. Выстрелов слышно не было из-за поглотивших их глушителей. Просто казалось, что по округлым, бревенчатым стенам гэра стучит первый, весенний дождь, а следом, вот-вот, загромыхает первый гром. И, точно, загромыхал бы, ибо боец с позывным «Третий» уже поудобнее приторачивал к плечу бесшумный бронебойный гранатомёт, направляя его на дверь. То, что произошло потом, шокировало бы даже видавших виды «спецов».
«Третий» странно дёрнулся и стал медленно заваливаться на бок. Его шея с двух сторон была перехвачена тонкой стрелой с маленьким, серповидным наконечником, больше похожим на волчий клык. Следом за ним, с таким же посланием небес в шее, упал улыбающийся лейтенант. И уж совсем казалось странным то, что «Пятый», бывший здесь старшим, увидев на крыше старика, невесть откуда взявшегося там, и держащего в руках выгнутую кибить тисового лука, уже заправленного очередной стрелой, вдруг неподвижно замер, поймав на себе его слезящийся взгляд и опустил книзу ствол. Секунду спустя, лёгкая стрела, с гусиным хвостовым оперением, со свистом прошила шею майора, навсегда остановив часы его земного бытия. Сойжин стрелял ещё дважды…
Когда он спустился по лестнице через открытый лаз в крыше, обычный для любого гэра, но абсолютно неизвестный для тех, кто не бывал в таёжных юртах, то сначала повесил на место, рядом с бубном, посохом и копьём, свой лук и колчан с оставшимися в нём стрелами. Затем, плеснув в огонь очага жертвенный глоток «хурэмгэ», налил немного себе, и раскурил можжевеловую трубочку, набитую сушёными травами. Выйдя во двор, он увидел, что повсюду валяется мраморная крошка разбитой вдребезги священной ступы Будды, и лежит, поваленный наземь, столб коновязи. Бревенчатые стены гэра были изрисованы пулевым орнаментом и местами расщеплены чуть не до основания. Сойжин обошёл двор, чтобы рассмотреть трупы спецназовцев. Судя по амуниции, все они были офицерами, а, судя по виду, – мальчишками, которым не было ещё и тридцати. «Кто их теперь похоронит. Мне столько могил не вырыть, – с грустью подумал он. – Оставалось только одно: предать их тела, согласно буддийской традиции одной из пяти стихий, – огню, ибо скоро они начнут смердить и разлагаться на вешнем солнцепёке и привлекут внимание зверей и птиц. Его губы сами собой стали шептать заупокойные мантры, а по жёлтым, изрытым, как высохшее русло, щекам, покатились слёзы скорби и сострадания к своим несостоявшимся убийцам. Старый кузнец уже забыл, когда последний раз плакал, и, поэтому, эти солёные и едкие струйки, сочившиеся из глаз, непривычно больно обжигали его иссохшую от времени и ветров кожу.