Сергей, наконец, пробился сквозь защитную преграду естественного происхождения, и пошёл знакомой тропинкой через свой любимый лесок из молодой ольхи, окаймляющий лесополосу, в которой надёжно спрятался от постороннего взгляда обитаемый остров промзоны. За время его вынужденного отсутствия здесь мало что изменилось. Разве что руды в охраняемых кучах поубавилось на треть, да земля обнажилась кое-где, местам проклюнувшись сквозь снежную пелену небольшими островками, в виде рыжих проталин с пучками сухой, прошлогодней травы. Даже вагончик поста выглядел теперь более естественно, освободившись от снежных наростов и наледей, висевших всю зиму на его боках. Но ни у его дверей, ни поодаль них, Сергей, к своему удивлению, не обнаружил, привычных глазу, алюминиевых мисок и плошек со снедью, расставленных доброй рукой, для лисьего семейства. Минут через десять в проёме сторожки показался Петрович. Он вышел с папироской в зубах и шваброй – в руках, по-видимому, намереваясь улучшить санитарно-гигиеническое состоянии крылечка. Судя по всему, он был один, без напарника, что, применительно к теперешним обстоятельствам, являлось большим плюсом. Сергей тихонько присвистнул, выходя из укрытия и, не спеша направился в его сторону. Старик сначала оторопело уставился в пространство, обтекающее фигуру идущего к нему человека, явно принимая его за привидение, и, испытывая, при этом, непривычное желание осенить себя крёстным знаменем. Но потом, вдруг, бросил швабру и побежал навстречу, рискуя споткнуться о каменистую площадку поста.
– Серёжка, ты, что ли?! Не может быть! Не может быть! – обрадовано запричитал он, разводя руки в стороны. – Откуда ты здесь взялся? – В его слезящихся, не то от ветра, не то от нахлынувших чувств, глазах, светилось изумление, смешанное с искренней, радостью.
– Да я это, я, Петрович, – рассмеялся Ронин, тронутый таким приёмом, и, обняв его, дружески похлопал по плечам. – Пошли в хату, не май месяц. – Через минуту они уже отхлёбывали из кружек чай с сухой малиной и лимоном, запаренный Петровичем, по обыкновению, загодя, у себя дома, в цветном, китайском термосе, времён Брежневской эпохи застоя. Чаепитие пришлось весьма кстати, поскольку позволяло согреться и восстановить порядком истощившиеся силы.
– Ну, как дела дед, и что новенького? Давай, рассказывай, – Ронин отхлебнул несколько глотков ароматного чая, с улыбкой осматривая привычный и родной интерьер их теплушки. – И куда, скажи на милость, делись все наши чашки – плошки? Совсем обленились тут без меня. Некому уже и Рыжую подкормить. – Он вопросительно глянул на Петровича, который вместо ответа горестно вздохнул и опустил голову.
– Что новенького, говоришь, – наконец, произнёс он, – Да, много чего. Лучше бы не спрашивал. Нет больше ни нашей Рыжей, ни её лисёнка. Наши опера из дежурки убили обоих. Сначала наполнили плошки, потом подманили, а когда те стали есть, – отстреляли в два ствола, – вот и всё. Сказали, что нечего на комбинате рассадники бешенства плодить, – итак, мол, эпидемия в городе. Да ещё и на шкурки их жалкие позарились. Здесь же, прямо, в лесочке, освежевали и ошкурили, а тушки воронью побросали. Говорят, когда их резали, лиса ещё живая была. Кричала сильно, а они ржали. Извини. – Петрович замолчал, ненароком ковырнув пальцем в уголке глаза, и уставился в никуда, перебирая, словно чётки, собственные пальцы. – Сейчас тебя ищут всем чохом, вернее сказать, – всем ЧОПом, – снова заговорил он. – Больше-то, видать, некому: полиция и гвардия в городе порядок наводят. Иногда, даже здесь слыхать, как ахают взрывы и трещат выстрелы. Покруче чем на бандитских разборках в девяностых. Многие из-за этого домой идти боятся, – ночуют здесь, на комбинате. Большинство, правда, верит, что этот ужас скоро кончится, и всё станет по – прежнему. А я, вот, Серёжа, думаю, что по-прежнему уже ничего не будет. Слишком уж сильно поменялось всё вокруг: и в нас, и в самой природе. А? Как думаешь? – Он внимательно посмотрел на Сергея, ища поддержки своим догадкам, но собеседник молчал, глядя перед собой немигающим взглядом. Память рисовала ему чёрную, узенькую мордочку лисёнка, лежавшую на кончиках передних лапок и смотревшую на него своими грустными, голодными глазками.
– Как же надо было так расписать меня, что все, по одной лишь команде сверху, подались в загонщики? – спросил он, пытаясь переключиться на другой канал.