– Кстати, ты не знаешь, что там новенького слышно о группе майора Климцева, – спросил он у здоровяка. – Уже больше суток, как уехали на зачистку в тайгу, и – ни ответа, ни привета. Пятеро здоровых мужиков, – и, как в воду канули, прикинь! Может, ползают по тайге, в зоне без покрытия? Только кого они там ищут, если Ронин здесь.
– Я только слышал, что московский генерал, то бишь, комбриг, просто в бешенстве: чуть решётки на окнах не грызёт, – ответил верзила.
– Туда, якобы, посылали гаишников и гвардейцев, чтобы прояснить ситуацию на месте. Их для этого специально снимали с блокпостов, но те никого не нашли. Одна машина у дороги стоит, а самих бойцов нет. Выходили на них по рации, орали в голос, – тишина. Может, их шатун задрал. Или волосатый человек забрал. «Хозяин» по-здешнему.
– Сам ты волосатый человек. Сказок что ли обчитался? Лучше скажи, в улус они не заходили?
– Заходили. Но там всё чисто. И все избушки этих, наших местных индейцев, чумы или, как их, там, юрты, – все на клюшках. Короче, – мистика, командир.
– Ладно, работать пора, – и старший рукой дал знак разбиться цепью, после чего все четверо ринулись навстречу Сергею, наблюдавшему за ними с расстояния не более чем в двадцать метров. – Сейчас бы пустить вперёд парочку хороших псов, – и дело сделано! – заметил он, – но собаки отказываются выполнять команды, словно, они заодно со всей этой вонючей, уличной сворой. Все наши кинологи нынче оказались в луже. Я слышал, что этого генерала из столицы есть свой «закодированный» пёс, который ни на что и ни на кого не реагирует, кроме хозяина, и выполняет только его команды. Этот москвич таскает его спецрейсами по всем командировкам и никогда с ним не расстаётся.
– Так, в чём же дело, командир? Попросил бы у него собачку на пару часов. Глядишь, уже сидел бы сейчас в кабаке, премию обмывал, а то и майорскую звезду из стакана с водярой языком выуживал. Ну, и мы бы, разумеется, компанию составили. Одна же команда. – Предложение самого молодого из бойцов, не смотря на шутливый тон, содержало в себе долю здравого смысла и, поэтому было встречено остальными с одобрением.
– А разве я не сказал, лейтенант, что пёс выполняет только его команды? – раздражённо, и почти сквозь зубы, процедил старший. – Может быть, мне следовало попросить генерала взять своего кабыздоха и полазить вместе с нами по территории завода? – Лейтенант понял, что ему напомнили о чувстве дистанции и замолчал.
– Да тут кругом одно говно, стекло и мусор, командир! – закричал кто-то из бойцов. – Давай хотя бы подметём этот гадюшник свинцовым веничком. Так, для приличия, на всякий случай.
– Не возражаю, – ответил старший. – И четвёрка, щёлкнув затворами «кедров», пошла цепью по внутреннему периметру здания, не успевая менять рожки магазинов. Скорострельность их стволов не вызвала нареканий. Сергей, буквально, врос в бетонный пол бывшего металлургического цеха, слушая, и, почти всем телом осязая, как над ним и вокруг него жужжит рой огненных, свинцовых пчёл. Некоторые из них цокали так близко, что наводили жуть и ужас не столько своим дьявольским пеньем, сколько траекторией рикошета о многочисленные металлоконструкции и пучки арматуры, беспорядочно торчавшие со всех сторон. «Лишь бы только не зацепило сдуру» – подумал он и мысленно перекрестился. Пройдясь шквалистым огнём по периметру, и, засыпав его грудой гильз, группа вышла из здания и отправилась прочёсывать другие строения и лесистые окрестности промышленной периферии. Спустя минут двадцать голос командира возвестил о необходимости сворачивать зачистку и заканчивать эту пустую пальбу в никуда.
– Здесь недалеко расположен забор, за которым стояла, угнанная им «Тойота», – сказал он. – Думаю, что «объект» уже перемахнул через него, только в другом месте, и сейчас – на пути к городу. Он же не дурак, – сидеть здесь и дожидаться тотальной зачистки. Я позвоню шефу, скажу, чтобы наши плотно занялись внешним периметром комбината и перекрыли все дороги к городу, а мы, той порой, отправимся им навстречу. По внутреннему периметру. – Через полчаса «Уазик» укатил со всей группой в неизвестном направлении, увозя с собой избитого Петровича, которого, сложив, чуть ли не пополам, затолкали в отсек «собачника», подарив Сергею ещё одну слабую надежду на спасение. Теперь, он, наконец, мог спокойно покинуть свой наблюдательный пункт и переместиться в презентованный Петровичем бомжатник, который был заключён в четыре бетонных, не продуваемых стены а, главное, имел над собой крышу. Само же, окружающее его пространство, было сквозным и продуваемым, и, кроме того, сейчас в нём висел едкий смок из пороховых газов. Помимо старого постельного белья, брошенного на пол, в углу этого бывшего помещения, прежнее назначение которого оставалось загадкой, лежали прогоревшие угли, и, сваленные в кучу ещё не использованные дрова, с ворохом сухого валежника. Это было, как нельзя, кстати, поскольку ночёвка нынче не обещала быть тёплой. «Что, там, старший болтал про Гэсэра, – вспомнил Сергей. – Больница… если выживет… «сделал» целое отделение «Собров»… Что это значит? Видать, хорошо «Монгол» повоевал. Да, ладно. Что бы там ни было, главное – живой. «Хохол» тоже нынче сказал, что они всё знают про Гэсэра, и вскоре собираются что-то предпринять. Но что? Неужели освободить «Монгола»?! Это было бы слишком рискованно: там его сейчас, наверняка, стерегут и ждут «гостей». Да и состояние у него такое, что, может, даже и шевелить-то нельзя. А, вдруг, они всё-таки решатся? – Мысли прыгали, как солнечные зайчики, не в силах зацепиться за что-то конкретное: переключались то с Гэсэра на Петровича, то с Петровича на Ритку, пока сердце не сдавило, а к вискам горячей волной не прихлынула кровь. Голова наполнилась знакомой звенящей болью, всегда предшествовавшей падению в пропасть, из которой потом приходилось подолгу выбираться, и которая сулила частичную или полную потерю памяти, то бишь, амнезию. Казалось бы, ещё совсем недавно его вытащил из этой ямы Сойжин. – Неужели всё повторится снова!? Здесь и сейчас? Это же верная гибель! А как же Ритка, как же Петрович! Нет, нельзя мне терять сознание. Нельзя! Думай, Сергей, думай! – Он лёг на замызганный и рваный матрац, укрывшись неким подобием бывшего ватного одеяла, и до хруста сжал кулаки, пытаясь сквозь боль и наползающую тьму рассуждать вслух, чтобы не впасть в забытье. – Никто, кроме Петровича, не знает, где я. Найдут меня тут дня через два, валяющегося, как бревно, – и конец. Риточка моя любимая. Муха моя родная. Что же с тобой будет? Кто же тебя тогда спасёт? Может, позвонить мужикам пока не поздно. Позвонить открытым текстом. Так, мол, и так. Случай-то, крайний. Но, ведь, не найдут же они меня, – вот в чём дело: территория комбината слишком большая. А если ещё и не знаешь её толком… Так, что выйдет одно сплошное палево: чекисты махом вычислят и место и время. Думай, Сергей, думай! Стоп! Погоди! У меня же есть телефон Юрки Гладышева, переданный Петровичем! Юрка знает эти посты, бывал на здешнем собачьем питомнике по обмену опытом. Как-то, раз, даже ко мне, сюда, на «точку» заезжал. Боже мой, ты же опять меня спас, Петрович! Дорогой ты мой человек! – Сергей уже потянулся за мобильником Патрикеева, который прихватил с собой, но адская боль в голове с новой силой напомнила о себе. В затылке застучало и зазвенело так, словно черепную коробку дробил перфоратор. Он замер, как в ступоре, устремив перед собой неподвижный, немигающий взгляд, боясь из-за боли даже пошевелиться. Ресурс психофизических возможностей его организма, рассчитанный, после последнего приступа, как минимум, месяца на три, похоже, исчерпал себя полностью за неделю. Сказались и нечеловеческие перегрузки последних дней, и сильнейшие душевные переживания. Между тем, боль быстро заполняла голову, расширяясь, словно катящийся с горы, снежный ком. Сергей из последних сил сдавил ладонями виски, но это уже ничего не могло изменить. Непреодолимая сила, точно горная стремнина, подхватила его, завертела в своих бурунах и понесла куда-то по склону вниз, а вскоре и вовсе низвергла в немую, леденящую бездну.