– Нет больше Гэсэра, Петруха, нет нашего «монгола», – сказал «Хохол». Голос его был тихим, а руки трусил лёгкий тремор, словно с глубокого похмелья. Видеть его в таком состоянии было непривычно и странно, но повода для обычных шуток и подтруниваний ни у кого не возникало, так как все чувствовали примерно то же. – Выпьешь с нами? – спросил он, разливая водку по армейским жестяным кружкам, некогда прихваченным с собой в Союз на добрую память. – Сейчас не могу, – я на работе. Потом, попозже… – сказал Петька, по – детски ковыряя угол глаза. Янис и Адам вслед за «хохлом» подняли свои экзотические посудины, наполненные до краёв и, не чокаясь, молча, опростали их до дна, поставив рядом с полной кружкой Гэсэра.
– Скажи что-нибудь, «Лусис», – попросил «Хохол», наливая по второй.
– Он был одним из нас, и он был лучшим, – сказал Янис Круминьш. Вечная и светлая ему память! Петя, принеси, пожалуйста из «схрона» его подушечки, – ты знаешь какие, и где лежат. – Глызин кивнул и быстро исчез в другой комнате. Не прошло минуты, как он снова появился, неся в руках бархатные, малиновые подушечки с боевыми наградами «монгола». Среди прочих там были «Знамя», две «Звезды» и две медали «За отвагу». Остальные – афганские награды. Всего – девять подушечек. – Надо передать их тётушке Янжиме, – сказал Янис и поднял кружку. Выпив по второй, они встали в круг, сцепившись руками и сдвинув вплотную лбы. Говорить больше ничего не хотелось. Теперь уже вздрагивали плечи молчуна Канду.
– «Дракула», не ломай строй, – не своим голосом процедил «Лусис», сдерживаясь из последних сил. – Никто, кроме нас! – Потрясённый Петя Глызин растерянно пялился на своих хозяев, обычно твёрдых и не проницаемых, как дублёная кожа, и его глаза невольно наполнились слезами. Он незаметно смахнул их рукой и под незначительным предлогом, связанным с его трудовой деятельностью, выскочил в другую комнату.
«Хохол» наливал ещё дважды, произнося скупые тосты, и при этом, часто моргая красными, воспалёнными глазами.
Глава 18
Янжима
Дом тётушки Янжимы после штурма превратился в совершенно нежилое помещение. Оконные рамы щербато зияли огрызками стёкол, а тонкая, обшивочная вагонка летних стен, словно художественным шитьём, пестрела чёрными стёжками и строчками пулевых отверстий. Дверь была вынесена вместе с рамой, а немногочисленная утварь внутри комнаты, включая керамическую посуду и мебель, была разбита вдребезги и покрыта копотью, из-за небольших, локальных возгораний, которые чудом не переросли в большой пожар. Восстанавливать всё это не было ни сил, ни средств, и, собрав последние сбережения, Янжима выплатила неустойку не состоявшимся новым хозяевам её городской квартиры и перебралась туда жить сама. О судьбе Гэсэра ей ничего не было известно в течение нескольких дней, и все попытки разузнать о нём хоть что-нибудь, в местном отделении полиции, натыкались на служебное равнодушие людей, ссылавшихся на статус секретности. Наконец, в один из погожих солнечных дней, зуммер её мобильника весело прожужжал, высветив незнакомый номер, и представительный мужской голос сообщил, что её сын Гэсэр Доржиев умер. Сообщил коротко и сухо, словно передал сводку о погоде. Он также сказал, что труп уже кремирован, и прах ей вряд ли выдадут, так как, по обыкновению, трупы террористов или их прах родственникам для захоронения не выдаются. После этого она долго стояла, держа в руках, ставший, в одночасье ненужным, предмет, из которого ещё совсем недавно доносился весёлый голос сына и смотрела в никуда сухими, бесслёзными глазами, чувствуя внутри и вокруг себя бездонную пустоту. Потом села возле окна и стала петь. Песня, непохожая ни на что другое, также не походила и на скорбный плач, хотя и была очень монотонной и нескончаемо длинной. Она могла длиться часами, днями и даже ночами, вовлекая в себя, как в воронку водоворота, любой чуткий и взыскательный слух. То, наращивая силу звучания и, охватывая всё новые диапазоны, то стихая и, превращаясь в малозвучный и невыразительный речитатив, она неотвратимо и властно приковывала к себе внимание слушающих, почти вводя их в гипнотический транс. Это было сказание о могучем и добром богатыре Гэсэре, явившимся людям с небес на землю, чтобы бороться со злом. Исполнить его до конца, в полном объёме, до сих пор мало кому удавалось, потому что пенье это могло длиться неделю, без перерыва, а то и дольше.