Янжима, не зря наречённая так с рождения, действительно обладала прекрасным и чистым голосом, не уступавшим профессиональным певцам и, не утратившим с годами, своей первозданной силы и свежести. Наверное, поэтому, когда-то, в пору её далёкой юности, соплеменники из глухого, бурятского улуса, вопреки всем традициям и нормам, избрали её, молодую и красивую девушку, своим улигершином. Это означало, что отныне она становилась сказителем былин и легенд, именуемых улигерами, которые в отличие от других видов творчества следовало петь, а не сказывать. В прежние времена это дозволялось только мужчинам, умевшим хорошо петь и играть на нескольких инструментах, типа хура и лимбы. Но, кроме слуха, нужно было обладать ещё и отменной памятью, чтобы держать в голове по несколько тысяч строк текста, которые никогда и никем не записывались, а передавались из уст в уста. Однако, уже тогда певцов столь высокого уровня на весь Курумкан насчитывались единицы, а ныне их и вовсе почти не осталось на этой священной и древней земле.
Янжима пела уже вторые сутки. Она пела так, как не пела никогда в жизни: самозабвенно и без устали, не смыкая глаз и не прикасаясь к еде. До этого её резной и расцвеченный красками, хур, с конской головой вместо грифа, одиноко пылившийся годами на полке, лишь изредка отзывался печальным звоном струн от чьих-то шагов или случайного прикосновения. А теперь, когда её рука, впервые за столько лет, коснулась его поверхности, тонкая лакированная, и почти рассохшаяся дека, от неожиданности вздрогнула и жалобно мяукнула. Потом ещё раз и ещё, до тех пор, пока пальцы женщины не перестали подтягивать настроечные колки. И только, когда смычок лёг на весь настроенный струнный ряд хура и плавно заскользил по нему, инструмент, наконец, ожил и наполнился музыкой. В ней было всё: рождение, жизнь, смерть и воскрешение. Легендарный Гэсэр, летевший сейчас на своём скакуне через века и расстояния, чтобы снова сразиться с демонами зла, неожиданно приобрёл облик и черты её сына. Он также, как её сын, говорил, также смеялся и также смотрел на неё своими добрыми, лучистыми глазами, горящими, как два уголька, из под раскосых и слегка набрякших век. Она, как могла, помогала ему, то усиливая, то уменьшая звук голоса или хура, передовая им всю свою последнюю энергию. А то, вдруг, начинала раскачиваться в ритме мелодии, подаваясь корпусом вперёд-назад, не смотря на то, что все события улигера были уже заранее предрешены и не могли быть спеты по-другому. При этом, её сознание, будь-то раздваивалось: одна его половина контролировала исполнение произведения, а другая пыталась общаться с сыном.
– Гэсэрчик, сыночек мой, – мысленно обращалась она к его образу – где ты сейчас, родной мой? Как ты там?
– Хорошо, мама, – отозвалось в её мозгу, и как на экране, возникло улыбающееся лицо сына, – Я здесь встретил старых армейских друзей и своего командира. Ко мне часто приходит Сойжин, он теперь тоже здесь. Рассказал мне многое, чего я не знал. Зачем ты скрывала, что он мой отец?
– Я очень скучаю по тебе, сынок, – вместо ответа сказала она, – я скоро приду к тебе, и мы снова будем вместе.
– Не надо мама, живи на Земле, – снова, словно ниоткуда, раздался голос Гэсэра и рядом с ним неожиданно появился Сойжин. Его лицо было печально. Он молча смотрел на Янжиму глазами, полными скорби и сострадания.
– Ты разве тоже умер? – спросила Янжима.
– Нет, я ушёл в нирвану, – ответил старый шаман. – Наш улус недавно сожгли солдаты из своих огнемётов. Сгорели все пять юрт вместе с моей. Это было несправедливо и жестоко по отношению к нашим богам и нашим предкам, поэтому я попросил духов тайги повернуть ветер в другую сторону, и огонь перекинулся на них. Никто не успел добежать до дороги, где стоял их транспорт. Кажется, это был вертолёт. Мне очень жаль, что так получилось, но по – другому было нельзя.
– Сойжин, я хочу придти к вам.
– Решай сама. Никто не властен над твоим выбором, – был ответ.
– Зачем ты рассказал Гэсэру о себе?
– Что с того теперь, Янжима?
– Он был рад, узнав об этом?
– Он был счастлив.
Янжима улыбнулась и продолжила своё пенье. Её сын снова превратился в того мифического Гэсэра, Бога войны, который, натянув поводья взмыленного коня, взлетел на вершины гор, чтобы с них обрушить мощь своего праведного гнева на врагов человечества…
Ранним утром Петя Глызин по поручению «Хохла» приехал по указанному адресу, чтобы передать Янжиме награды «монгола» и деньги, которых хватило бы на безбедное существование в течение ближайших пяти лет. Петя, осмотревшись в соответствии со всеми правилами конспирации, поднялся на второй этаж и уже занёс руку к дверному звонку, как заметил, что дверь в квартиру не заперта, и в дверной зазор с лёгким свистом дует сквозняк, идущий с первого этажа. Он толкнул дверь рукой и зашёл в квартиру. В углу комнаты, у окна, сидела пожилая женщина, сжимавшая в руках странный инструмент, напоминавший альт или маленькую виолончель, смычок от которой лежал на полу, рядом с ней. Её морщинистое, жёлтое лицо было исполнено блаженства и спокойствия. Она не отреагировала ни на появления гостя, ни на его приветственный оклик, а только смотрела в пространство своими немигающими, полуоткрытыми глазами и улыбалась счастливой и кроткой улыбкой. Тут же, на единственном в её комнате столе, он обнаружил записку, по смыслу напоминавшую завещание. В ней предписывалось в случае её смерти труп кремировать, а прах развеять над тайгой, в районе Курумкана, близ берегов её родного и своенравного Баргузина. Рядом лежали, свёрнутые трубочкой и перехваченные поперёк круглой резинкой, деньги, необходимые для проведения ритуальных мероприятий и транспортировки праха к месту захоронения.