– Какова, непосредственно, моя роль? – не слишком тактично перебил начальника Плеханов, стараясь свести к минимуму этот назревающий монолог.
– Будете находиться при мне в качестве, так сказать, научного консультанта. – Шаромов деланно улыбнулся, давая понять, что этим роль доктора явно не ограничится.
– Разрешите ещё вопрос, товарищ генерал. – Шаромов утвердительно кивнул. – Начальники всех звеньев УФСБ, включая областное, знают о планах Москвы относительно нас, и, вообще, им что-нибудь известно о, так сказать, эзотерической составляющей проводимой в регионе операции?
– Нет. Они знают только то, что им положено знать. То есть в отношении собак мы официально по-прежнему имеем дело с эпизоотией или даже с панзоотией бешенства, а в отношении людей – с мощным социально – экономическим синдромом, попросту говоря, – массовыми беспорядками, спровоцированными той же самой эпидемией. Общество в лице двух противоборствующих сторон и нас с Вами, посредине, сражается с неведомой стихией и несуществующей болезнью. Вот, видите, Георгий Валентинович, наконец-то, и я заговорил Вашим языком. – Шаромов попытался улыбнуться, но вместо этого на его лице отобразилась насмешливо – презрительная гримаса. – Поэтому до приезда новых полномочных представителей нам важно максимально полно использовать весь, имеющийся у нас, ресурс.
– И всё же, когда нам ждать появления «объекта», товарищ генерал?
– Я уже озвучивал это ранее, – недовольно поморщился Шаромов, – а именно: в самое ближайшее время. И бросьте Вы уже этот дурацкий, кодовый термин: «объект». Есть просто Ронин. Ясно?
– Так точно!
И тут он зачем-то принялся излагать ему, один за другим, свои стратегические планы, выкладывая перед Плехановым всё новые и новые козыри. Тот, молча, слушал, не выражая ни удивления, ни страха, и лишь задумчиво смотрел перед собой глубоким и немигающим взглядом, в котором, помимо всего прочего, светились отчаянная решимость и трезвое понимание ситуации. Но в сознание то и дело закрадывалась пугающая и назойливая мысль о том, что так откровенничают только с обречёнными или приговорёнными к смерти. Не в этом ли заключается высшее наслаждение садиста: распахнуть перед жертвой свою душу, раскрыть все самые сокровенные свои тайны и пороки, а потом, – хладнокровно убить! Скорее всего, так и будет, и его ликвидируют, как других, сразу же по минованию надобности, пусть это произойдёт и не так скоро.
Между тем, подступал абстинентный синдром, или попросту, ломка. Она, крадучись, подползала, словно голодная, уличная кошка и тёрлась об ноги, вызывая, поначалу приятную, ломоту в коленях и сухость во рту. Ещё немного и она начнёт править мышцы, закручивая их в спираль, затем атакует волю и сознание, подчиняя все мысли и желания только одному – сделать инъекцию. А пока с висков и со лба тонкими струйками уже начал сползать пот. Совсем скоро лицо приобретёт синюшно-землистый оттенок, глаза вспыхнут неестественно ярким и лихорадочным блеском, а руки затрясёт неуёмный тремор.
– Вы нездоровы, подполковник? – В вопросе генерала недвусмысленно прозвучал намёк на знание им диагноза болезни собеседника.
– Так точно, товарищ генерал. Не спал несколько суток. Видимо, переутомился. Разрешите отдохнуть, хотя бы пару часиков.
– Да, конечно, Георгий Валентинович, конечно, голубчик, – слащаво – благодушным тоном протянул генерал и тут же добавил, – но пару часов, – не больше, – больше дать не могу. У нас, к сожалению, уже пошёл обратный отсчёт. «Ждём друга. – Нужен глаз да глаз. Не спи, покудова не скатишься со стула», – не преминул он в заключение щегольнуть знанием классики и самодовольно улыбнулся.
Но Плеханов, даже не удостоил улыбкой этот, его литературный изыск, и, щёлкнув каблуками, направился строевым шагом к выходу. Этому упырю, разыгравшему здесь, целый спектакль с его главной ролью властелина мира, совсем не обязательно видеть, как мучаются его холопы. – Тоже мне, гуманист хренов! – в бешенстве подумал он, – Не хочет, видите ли, кровавого эксперимента с убийством Ронина. Да, плевать ему и на Ронина и на меня! И на тысячи других, которые станут жертвой его безрассудства! – Просто реальность такова, что другого выхода у меня нет. Вот, сдать бы его сейчас Москве со всеми потрохами и этим откупиться от Директории, – да только много ли с того корысти? Благо, если не посадят. А, так, ведь, всё равно выкинут за борт системы, как паршивого пса на улицу, и подохнешь там без очередной дозы, где-нибудь под забором. Однако, пора! Там, в сейфе, ещё есть несколько ампул. А скоро и вовсе наступят тяжёлые времена, когда будут очень нужны деньги… Много денег! Если всё пройдёт так, как задумал Шаромов, то они обязательно у меня будут. Обязательно! И тогда уже не он, а я буду доставать из рукавов своих джокеров и делать игру. И не он, а я буду отмерять своим вассалам их время жить и время умирать. А иначе, зачем всё это, какой тогда во всём этом смысл.