Глава 22
Охота на охотников
Четвёрка «беглецов», вышедших из заснеженного лона тайги, спешно проследовала вдоль изгиба лесного околотка и вышла на поляну. К утру морозец заметно придавил, и небо сразу прояснилось, высветившись сквозь дымку редеющих облаков едва мигающими огоньками созвездий. Но, несмотря на это, таёжный лес, даже в своих глубинках, уже не постукивал и не постреливал, замшелыми от инея и высушенными морозом, стволами. Он жил ожиданием грядущей и большой оттепели, которую несла в Сибирскую тайгу весна, а с нею, – и ожиданием новой жизни, полной голосами, вернувшихся с зимовья пернатых и нежным окрасом зацветающей сон – травы. Поляна, куда вышли люди, уже успела испытать на себе первый натиск этой лавины солнечного света и тепла, и оттого теперь, вся, сплошь, зияла плешинами рыжих проталин, в обрамлении снежной белизны, отливающей на утреннем солнце, бирюзой и перламутром. Природа, словно в противовес этому дымному и смердящему городу, непрестанно хлопающему и ухающему взрывпакетами и одиночными выстрелами, вперемежку с трескучей дробью автоматных очередей продолжала просыпаться, набираясь новых живых красок и сил.
– Я на такой «побег» не подписывался, – проворчал рослый, мордатый «зэк», по кличке «Кича», замыкающий цепочку идущих, – нас в этом городе замочат раньше, чем мы замочим того ублюдка, через которого нам обещана воля. Мы даже войти в этот город по-людски не можем: третий день порожняк гоним, а потом снова заныриваем в тайгу, чтобы там по заимкам шкериться, да собачатину эту твою жареную жрать. Может, ты уже объяснишь нам, бугор, что происходит. Это же ты у нас чифиришь с Кумом в его «норе», пока мы цепляем баграми топляки, на Ангаре. – Последняя фраза прозвучала в рифму и мордатый самодовольно осклабился, озираясь по сторонам в поисках поддержки. Но поддержки не последовало. Спутники продолжали, молча, следовать за старшим, не выказывая эмоций.
– Ну, под чем ты подписался, ты и сам знаешь, – отозвался бугор, – а если забыл, то я тебе напомню: под изнасилованием несовершеннолетней, подозреваемой в убийстве своей матери, ты подписался. Ты насиловал её каждый день, и не по разу, в своём кабинете, поднимая снизу, на допрос, и делал это, разумеется, без адвоката и педагога, пока она не повесилась в камере. Кстати, потом нашли настоящего убийцу. Им оказался бывший сожитель матери, который до убийства тоже пользовал девку. Теперь вспомнил? На целых двенадцать лет ты подписался. Тебе ещё сидеть, да сидеть, и не факт, что досидишь до конца срока с такой статьёй. А тут так фортануло! Такой шанс, можно сказать, выпал – обнулить срок. И ты ещё кукарекаешь и шпорами звенишь? – Лицо бугра исказило злое, брезгливое презренье. Остальные исподлобья смерили новоиспечённого педофила тяжёлым, изучающим взглядом. Мордатый пристыжено замолчал, растерянно моргая, и, наливаясь краской стыда и бессильной злобы. Его впервые, и, притом, публично, так опустили, напомнив о самой позорной, «мохнатой» статье, и, обнародовав тем самым его истинный тюремный статус. А, главное, кто? Матёрые убийцы, на совести которых висит не по одной загубленной жизни. Правда, это никчёмные жизни, отнятые у подонков и отморозков, о которых никто бы даже и не вспомнил, кроме их бедных матерей. Но всё равно, жизни людей! И теперь, в глазах своих бывших коллег, оставшихся там, на воле, эти душегубы слывут благородными героями и даже жертвами системы. А он просто попадает в отстой к тем, кого сторонятся даже опущенные, ибо ни при Советах и ни при буржуях, ни на «чёрной» и ни на «красной» зонах таким, как он не было и не будет прописки. «Кича» не на шутку испугался. Выходит, «бугор» не только всё про него знал. Главное, что он знал, какой ценой куплена его легенда честного «солдата», и какая расписочка лежит теперь в его литерном деле. Опера уже несколько лет пользовали его, когда хотели, где хотели и как. Узнай «зэки», сколько «мужиков» за это время по его милости отправилось в «ПКТ» и «БУР», повар давно бы уже сварил в котле его обезображенный труп и скормил его хрюшкам, на питомнике. В голове замелькали нехорошие предчувствия. А, вдруг, опера хотят использовать его очередной раз, а потом, на воле, убрать руками этих «беглых». «Кича» внутренне напрягся, ощетинившись каждым свои нервом, в предчувствии беды и приготовился к решительной обороне.