Склоняюсь над треснутым испорченным зеркалом и густо подвожу черным бездонные лужи огромных глаз. Старательно расчесываю волосы, и они темной волной ложатся на плечи. Свитер и олимпос заменить решительно нечем, но в мутном отражении растерянно моргает девчонка. Совершенно точно девчонка.
Надо быть идиотом, чтобы меня за нее не принять...
Вечереет, над домами густым сиропом разлился кровавый закат. Папа, двигая стулья и гремя посудой, пытается прибраться на кухне. Под его виноватым взглядом прохожу к двери, грохаю ею и, перескакивая через две ступени, бегу на улицу, и дальше — к остановке.
Жизнь не оставила выбора, но я подспудно рада подвернувшемуся шансу — сегодня я не «хикка», не бесполое существо. У меня в перспективе тусовка.
Загоняю комплексы обратно в темные глубины ада, где им самое место, и, считая удары взбесившегося сердца, влезаю в автобус, следующий до Исторической части города.
7
Не то чтобы я совсем не общаюсь со сверстниками — тут интуиция Гели дала осечку.
Две недели прошлого лета я довольно плотно дружила с девчонкой — племянницей тети Вали, приехавшей погостить из другого города. Она не заморачивалась из-за моего потрепанного шмота и сомнительного социального статуса. Знакомилась с парнями и тащила меня на групповые свидания.
Все внимание противоположного пола справедливо доставалось ей, а я служила фоном, оттеняющим ее красоту. А еще — телохранителем и пугалом, так как легко могла отшить слишком назойливых, придурковатых или наглых ухажеров.
Вопреки закономерным неудачам, я все равно каждый раз ожидала, что на одной из таких встреч на меня свалится взаимная любовь — липкая, сладкая, присыпанная сахарной пудрой и лепестками роз. И с азартом примеряла вещи той девчонки, наносила на нос дорогой, как чугунный мост, консилер, выливала на голову литры ее духов и становилась абсолютно не похожей на себя восторженной идиоткой.
Но даже то дурацкое волнение ни в какое сравнение не идет с азартом, клокочущим в груди в предвкушении сегодняшнего вечера.
Выпрыгиваю из автобуса и, проехавшись резиновыми подошвами по гравию обочины, со скоростью молнии рассекаю городские сумерки. Оставленные дома проблемы все еще напоминают о себе ноющей застарелой раной, но внутри древней двухэтажки меня ждут новые, непридуманные друзья.
Вдыхаю влажный воздух с привкусом ночи и цветущих черемух и, миновав заваренные окна мертвого универмага, бегу к подъезду.
И тут же упираюсь носом в железную дверь.
Реальный мир, задвинутый было на десятый план, возвращается во всей своей неприглядности. Я не знаю код и не смогу попасть внутрь. А телефон разрядился и сдох еще в автобусе...
Прислоняюсь плечом к оштукатуренной холодной стене и усмехаюсь. Небо, двадцать минут назад залитое алой краской, окончательно превратилось в густую маслянистую черноту, где-то визгливо лает собака. Тут стремно. А в огромных окнах второго этажа скользят темные тени, приглушенный свет перемежается яркими сполохами, слышатся голоса.
Там ребята. И... Юра... наверняка там.
Терпеть не могу суеверия, но все же загадываю: если смогу прорваться внутрь, буду жить долго и счастливо. Если же нет, то...
Словно прочитав мои мысли, провидение посылает во двор двух девах в широких коротких штанах, клетчатых туниках и шляпах. Прошелестев мимо, они легонько толкают дверь, и та поддается. В следующую секунду их разговоры прерывает скрежет металла и негромкий стук, а меня настигает прозрение. Так и есть. Домофон благополучно отключен.
Сглатываю скользкий ком, выросший в горле, и, умирая от волнения и ужаса, проникаю в полутемный подъезд.
Знакомый фонарь, робко заглядывая снаружи, создает на лестнице настоящую магию — рисует на стенах ровные квадраты, перечеркивает их тенями веток, серебрит парящие в воздухе пылинки и глянцевые поверхности перил. Наверху раздается неразборчивое бормотание, многократно усиленное колонками, истерический ор десятков глоток и первые аккорды, и я вдохновенно устремляюсь к полоске желтого света, служащей ориентиром в потемках.
Но в проеме зазывно приоткрытой двери вырастает огромный мордоворот в точно такой же футболке, что будоражила мое воображение накануне, и преграждает путь.
— Билет или флаер? — гудит он, безучастно пялясь за мою макушку. А я с тоской вглядываюсь в теплое нутро флэта, раскинувшееся за ним: ни того ни другого у меня нет.
Но не будь я отмороженной Кирой по кличке Шелби, если не найду выход даже из безвыходной ситуации. И я, вцепившись в твердую волосатую лапищу охранника, несу околесицу: