Памятуя о просьбе Элины, взбираюсь на свой привычно жесткий диван и, обложившись разноцветными клубками, колдую над образами ребят — Дейзи наиболее узнаваем, а вот с остальными придется помучиться. Я ограничена в средствах выражения — много ли передашь с помощью пряжи и вязального крючка?
Однако если подойти к делу с юмором, ребята и их поклонники точно оценят. А Элина поклялась, что даже при не самом удачном исходе за куклу одного только Ярика я выручу больше двадцатки.
Деньги я уважаю. В деньгах, вопреки высокопарным фразам, тоже много гребаного счастья.
Орудую крючком, вытягивая петли и переплетая нити, но мысли все еще далеко — витают над татуированными руками и приоткрытыми губами Юры, гладят его лоб, прикасаются к блестящим волосам. Я точно не в себе.
Слова Светы подарили огромную, как море, надежду. Пусть Юра хоть трижды опытный и взрослый, но у него никого нет. Значит, не замечает он не только меня — роскошная и богатая девчонка его бы тоже не зацепила. И это осознание отчего-то вызывает дурацкую, ничем не подкрепленную эйфорию.
Если отбросить обиды и непонятки, выходит, что Юра и вправду не так уж и плох... Я не ошиблась, подметив в нем доброту и человечность. И даже представить боюсь, каким сногсшибательным и невыносимо прекрасным он может быть, когда открывает кому-то свое сердце.
...Интересно, кто и за что сделал ему больно — неужто любимая девушка?
Насколько же крутой она была, если смогла на такое решиться?
И насколько была ужасной, раз не ценила его любовь...
Прислушиваюсь к шорохам и шумам за стенкой и крепко задумываюсь над вопросами бытия.
Мы все от рождения в неравных условиях. Почему одни не берегут и не держатся за человека, а для других счастьем и несбыточной мечтой является лишь один его теплый волшебный взгляд?..
Предвкушение вечера сводит с ума, не дает усидеть на месте, побуждает к действиям.
Проходя мимо трельяжа, ловлю в мутном поцарапанном зеркале свое отражение и, замерев, внимательно всматриваюсь в глубокие серые лужи собственных глаз и перекошенный грустной ухмылкой рот.
А потом, сама не зная зачем, стягиваю майку и остаюсь в одном лифчике.
Сквозняк гладит кожу и вызывает мурашки. Пульс учащается, кровь приливает к лицу.
И все же во мне что-то есть. Специфическая симпатичность.
То есть... существуют же извращенцы, которым нравится эстетика фильмов Тима Бертона. Кажется, и Юра один из таких.
Стыдливо прикрываюсь скомканной дешевой тряпкой и признаю поражение: альфа-самка Геля права. Я на себя забила.
А надо всего лишь подчеркнуть достоинства — снять мешковатые шмотки, выпрямить спину, затянуть ремнем талию.
Но и тут я ограничена в средствах. Буквально.
Денег на шмотки у меня нет.
В опустевшей голове лампочкой загорается блестящая идея, как можно легко разжиться желаемым, но я тут же ее прогоняю. На платье, колготки, бюстик пуш ап и вишневую помаду я скоро заработаю... Вот тогда и понаблюдаем, кто мне ровня и кто по зубам.
Отец возвращается ближе к трем — возвещая о его приближении, по бетону ступеней стучат костыли, в замке орудует ключ, скрипят несмазанные петли. Напрягаюсь и превращаюсь в слух — эта привычка давно стала моей второй натурой.
У счастью, он не грохочет и не падает, не сшибает предметы, не матерится и не икает. Разувается в прихожей и трезвым тихим голосом зовет:
— Кира, Кир! Ты дома?
Поднимаюсь с дивана, прячу клубки в пакет и лечу на зов.
— Как ты, пап? Где был?
— Деньги зарабатывал, Кир! — он гордо демонстрирует коробку с дешевым вафельным тортом, после которого во рту остается привкус машинного масла и жирный налет. — Вот. Завари чай. Посидим, как раньше.
Яростно желаю его побить, наорать, схватить за воротник несвежей рубашки и как следует встряхнуть, но лишь деловито пожимаю плечами и улыбаюсь:
— Договорились... — шлепаю по чистому полу на кухню, доливаю доверху воду в чайник и поджигаю газ.
Только из-за таких проявлений заботы я все еще не могу его ненавидеть.
Иногда мы и впрямь проводили за чаем долгие вечера.
Тогда папа действительно пил чуть меньше и чуть больше обо мне заботился: интересовался оценками, пополнял холодильник, не пропивал купленные для меня вещи и не водил сюда шоблу алкашей.
Идиллия закончилась, когда я перешла в среднюю школу.
Для занятого алко-марафонами отца все это было как вчера. Для меня же прошла половина жизни.
— Прости, Кир. Я никчемный... — приставив костыли к кафельной стене, он опускается на стул и, тяжко выдохнув, сокрушается: — Хотел как лучше, и на тебе. Я ведь расписку ему вчера написал. Вынудил, ну... Там теперь каждый день процент капает. Придется подрабатывать, иначе... сама знаешь... так и будет давить. Боюсь я, Кир. Не за себя...