Мое грехопадение произошло не в одночасье.
Сначала я тащила из магазинов чипсы и шоколад — не потому, что была голодна, а потому, что хотелось быть в курсе гастрономических трендов и не отставать от более удачливых сверстников.
Черед шмоток и косметики наступил много позже — когда папа вконец опустился, а меня начали волновать вопросы распределения места под солнцем. Снова не хотелось отставать от окружающих. Но теперь уже — исступленно, яростно, рьяно.
Наматывая на кеды километры асфальта, спешу к секонд-хэнду и стараюсь игнорировать жалкое и нервное существо в отражении витрин. Я ненавижу себя и то, что собираюсь сделать, но загоняю совесть поглубже и напропалую оправдываю нечестивые намерения.
Все слишком ужасно. Достало!.. Больше не вынесу подстав, унижений и этот полный недоумения и легкой паники взгляд.
Отдышавшись после быстрого бега, расправляю плечи и принимаю чопорный ангельский вид. Миную стеклянные двери, металлическую рамку и чинно направляюсь к рядам с платьями: одно из них — иссиня-черное, плотное, офигенное, я заприметила еще в свой прошлый визит.
Оно до сих пор верно дожидается звездного часа, и я спасаю его от одиночества — снимаю с вешалки и перебрасываю через предплечье.
Подхватив пачку колготок, бархатный чокер и ворох бабушкиных кофт, скрываюсь в примерочной, занавешиваюсь от мира толстой шторкой и вынимаю лезвие – оно давно не было в деле, слепит отблеском ламп и обжигает дрожащие пальцы.
Улыбаюсь ему, как лучшему другу, ловко срезаю бирки и прячу под резиновым ковриком.
Олимпос, штаны и майка повисают на крючке. Мягкое уютное платье нагло и вызывающе обтягивает грудь, облегает талию и колокольчиком спадает до середины бедра, чокер удавкой сходится на шее, черные колготки в сетку, в сочетании с грязными кедами, превращают меня в подобие Марлы Сингер.
От открывшейся картины захватывает дух.
Посылаю отражению воздушный поцелуй и ясно вижу за спиной темного мрачного Юру – мы могли бы стать идеальной парой.
Я бы следовала за ним тенью, а он бы жалел меня и вдохновлял...
— Я никогда тебя не предам. Почему ты этого не видишь? — со всей страстью шепчу в залитое голубоватым светом пространство, вкладывая в слова нерастраченную энергию, почти обретшую плоть надежду и острую нужду.
Мама любила повторять, что мечты сбываются, если изо всех сил в них верить...
Как бы там ни было, я просто буду выглядеть так. И при любой возможности попадаться ему на глаза.
Натягиваю штаны, заправляю под пояс подол и, застегнув олимпийку у горла, надежно прикрываю ею все следы преступления.
Сваливаю якобы не пригодившееся шмотье на стол возле примерочных и с безмятежным видом иду к рамке – даже вздыхаю и грустно взираю на кассира: мол, жаль, что ничего для себя не нашла...
Но дальше отчего-то не могу ступить и шагу — заваливаюсь назад, резко разворачиваюсь, натыкаюсь на плотоядную улыбу рябого красномордого охранника, и смертельный ужас пробирает до костей.
"Нет. Нет-нет-нет..."
— Так вот кто постоянно обносит отдел. Ты меня на такие бабки подставила! Быстро в подсобку, будем разбираться! — торжественно объявляет мужик.
Елейно улыбаюсь, делаю вид, что не понимаю, о чем он, хлопаю ресницами, но губа предательски дергается. Привет дорогому Ярику...
Привет неприятностям, которые я на себя навлекла.
Орк хватает меня за шкирку, заталкивает в небольшое, заставленное коробками помещение и командует:
— Рюкзак покажи!
От облегчения поводит. Он ни черта не найдет в рюкзаке.
— Проводить личный досмотр не имеете права! — тявкнув для вида, выворачиваю черное нутро, и на стол выпадают ключи, телефон и прокладка. Но охранника не удовлетворяет такой расклад — он подходит вплотную и, явно лапая, с недоброй ухмылкой расстегивает мой олимпос. А там...
— Так-так-так... Я сейчас ментов вызову. Пусть они и досмотрят...
Дергаюсь, как от удара током, стряхиваю с плеча его граблю, пячусь к стене и глупо лепечу:
— Это впервые. Не надо ментов. Ну не надо... — перспектива загреметь в отдел попахивает разборками с опекой и директрисой, и я принимаюсь умолять: — Дядь, я прошу тебя. Я верну шмотки прямо сейчас. Я все сделаю, только отпусти!..
Зубы отбивают дробь, лопатки упираются в шероховатую прохладную перегородку, и орк, раздувая ноздри, цедит:
— Все сделаешь, говоришь?.. Тогда раздевайся.
Секунду кажется, что эта ересь мне послышалась. Или что он имеет в виду возврат платья и колготок... Но придурок надежно перекрывает пути к отступлению, не скрывая намерений, пялится в декольте и пыхтит, как разогнавшийся автобус. Изрытая оспинами рожа наливается кровью, а дрожащая грабля тянется к ремню.