Юра галантно открывает перед девахами дверь и с легким поклоном выпроваживает на лестницу:
— Ледиз... Пора на воздух! — сменив выражение лица на крайне недовольное и надменное, он что-то быстро говорит здоровенному секьюрити и легкой походкой возвращается к бару.
Перегнувшись через стойку, достает бутылку вина, ловко уводит у бармена штопор и, тряхнув головой, скрывается в толпе.
Всхлипываю от облегчения, проморгавшись, справляюсь с залепившими зрение черными мушками и, на ходу набрасывая олимпос, бегу следом.
Юры уже нигде нет, только в темном закутке у запертой спальни Светы трухлявой рамой хлопает незакрытое окно — утром из любопытства я заглядывала в него и знаю, что внизу, в метре, чернеет заросшая мхом и потрескавшаяся от времени крыша универмага. Не раздумывая, взбираюсь на подоконник и, сгруппировавшись, почти бесшумно приземляюсь на мягкий рубероид.
Холодный влажный воздух сквозь сетку колготок обволакивает ноги и колокольчиком раздувает подол.
Рев концерта стихает, из приглушенного звона проступают звуки ночной улицы — урчание моторов, загадочный шорох листьев в кронах тополей, эхо собачьего лая. Ржавая вывеска "Галантерея" скрипит под порывами ветра, деревья грозят небесам крючковатыми пальцами. Здесь никого нет, но по кирпичной стене вверх убегает хлипкая пожарная лесенка.
Смело хватаюсь за холодные перекладины, перемахиваю через бетонное ограждение, заработав на ребрах пару досадных болезненных синяков, оказываюсь на крыше дома. Отряхиваю ладони, поправляю платье и... отчетливо различаю на фоне темно-синего неба черный стройный силуэт Юры.
Он невыносимо прекрасен, на миг кажется, что он вот-вот раскинет крылья, сделает шаг и улетит к своим собратьям-ангелам. От томления в груди хочется разреветься.
Но под подошвой предательски шуршит камешек, очарование момента рушится, Юра оборачивается и без всякого энтузиазма произносит:
— Что ты тут делаешь?
Глаза постепенно привыкают к темноте, и я обнаруживаю, что на крыше вполне светло — вездесущий фонарь искажает цвета, но четче прорисовывает очертания и светотени.
— Ты так внезапно ушел... Все нормально?
— Конечно... Если это все, не смею задерживать. — Юра пожимает плечами и подносит к губам горлышко бутылки.
Он не в восторге от моего появления — иначе и быть не могло, но я не могу уйти просто так.
— Я еще не за все извинилась! — Импровизирую на ходу и, кажется, вызываю в нем интерес – по крайне мере, он снова поднимает глаза и ждет продолжения. — В общем... Это мы сожрали твои пончики. Мне жаль.
Уложив в голове идиотское признание, Юра меняет гнев на милость, и я слышу то, что никак не ожидала услышать – его тихий смех.
— Невелика беда...
— Любишь крыши? — не унимаюсь я, и, чтобы не прервать хрупкий диалог, возникший между нами, воодушевленно пускаюсь в рассуждения: — Я обожаю сидеть на них. Смотреть на дома, думать о людях внизу, примерять на себя чужие жизни... Наверное, я не наигралась в куклы, поэтому в такие минуты представляю, что кто-то подарил мне целый город... город имени меня... И в нем все мои желания безоговорочно исполняются.
Придерживая подол, опускаюсь на принесенную кем-то из друзей Светы садовую скамейку и смотрю на горизонт — Историческая часть находится на возвышении, так что эта точка пространства соответствует десятому этажу в каком-нибудь спальном районе и открывает удивительный вид на майскую ночь.
Мама, моя навечно молодая мама выдумывала яркие, увлекательные, и оттого невыносимо грустные сказки — одну из них я только что поведала Юре. Правда, у принцессы, владеющей городом в ее бреднях, имелся влюбленный принц, который отводил все невзгоды и беды...
Юра молча пьет, а мне становится мучительно неловко.
Пялюсь на свои дрожащие руки, сцепляю их замком. После двух лет интенсивной носки левый рукав олимпоса окончательно протерся, поползла строчка...
Нащупав в манжете верное лезвие, заношу его над коварной ниткой, но тут же ловлю нехилый удар по плечу, а лезвие, блеснув на прощание голубой звездочкой, с нежным звоном приземляется у носка кеда.
— Ты что творишь? — Рявкает Юра, изрядно меня напугав, и я вскидываюсь:
— Ты охренел, придурок??? Нитку отрезаю!
В его глазах мелькает что-то странное — недоумение, переосмысление и... шок.
— Извини... Я неправильно понял. Зачем оно тебе?
— Нитки отрезать...
Наклоняюсь, поднимаю пострадавшее без вины лезвие, возвращаю на место и вдруг понимаю, что Юра тихонько садится рядом. Близко.
Ближе, чем в машине.