Юра глотает вино, затягивается электронной сигаретой, пристально рассматривает дрожащие огоньки далеких спальных районов, и между нами бесшумно и неотвратимо разверзается та самая пропасть, о которой я так опрометчиво поспешила забыть.
Он слишком взрослый, сломанный, уставший. Его проблемы в другой, недосягаемой плоскости. И я никогда не стану для него кем-то нужным и важным...
12
Такой ужасающей, тупой, закладывающей уши беспомощности прежде я никогда не испытывала. К ней примешивается обжигающий стыд и разочарование — настолько сильное, что я теряю себя.
Лепечу что-то бессмысленное, быстро встаю и на ватных ногах ухожу, а куда — не вижу.
Где-то на городских задворках страшно гудит ТЭЦ, вдалеке воет пожарная сирена и истошно матерится женщина. Идеальный саундтрек моего эпичного провала.
Уверена: откинувшись на дощатую спинку, Юра все так же задумчиво глушит вино и не смотрит в мою сторону. Ему не о чем со мной говорить. Все, что мог, он уже для меня сделал.
Далекие районы перемигиваются россыпями огоньков, даруя ощущение спокойствия и уюта, но это иллюзия — меня там не ждут.
Необходимость вернуться во флэт вызывает лишь досаду — не хочу отвечать на расспросы и ловить на себе жалостливые взгляды девчонок. Я — не Юра, не умею притворяться, что все замечательно, когда из-под подошв пыльных кедов уплывает мягкое, заваленное бутылочными осколками покрытие...
Добравшись до края, хватаюсь за ржавые перекладины, спускаюсь на крышу универмага, нахожу в потемках продолжение лестницы и, прижав к груди рюкзак, спрыгиваю в заросли кустов у подножия одинокого фонаря.
Теперь-то уж точно вокзал. Сколь веревочка не вейся...
Шаркая по гравию, со всех ног бегу к ярко освещенной улице и влетаю в заднюю дверь подошедшего к остановке автобуса — мне жизненно необходимо поскорее оказаться подальше отсюда. Вцепляюсь в поручень и реву как ненормальная — блики фар в витринах преломляются яркой радугой, по щекам течет тушь, нечем дышать.
Кто тянул меня за язык? Зачем?.. Я поторопилась и все испортила.
Он давно там, в сложном мире взрослых, о котором я не имею понятия. А моя самоотверженность вызвала лишь недоумение — словно дохлый воробей, принесенный котенком хозяину.
Нутро раздирает страх, обида и гребаный стыд, превратившиеся в чистейший и самый убойный из ядов.
Юра справедливо и рассудочно внушал неразумной соплячке, что не надо сдаваться, но как, черт возьми, сделать это, когда он сам же и вырвал надежду с корнями...
И его потрясающие дельные советы не распространяются на него самого.
Пути за железнодорожным вокзалом освещают холодные белые прожекторы, народ, высыпавший на платформу, нервно ожидает прибытия поезда. Воняет мазутом и беляшами, волнение, повисшее в воздухе, передается и мне — здесь, в гуще незнакомых людей и чужих важных событий, голова начинает работать в прежнем режиме.
"А припомни-ка, Кира, когда тебе в последний раз везло?.."
Ума не приложу, по какой причине уверовала, что Юра растает и возьмет меня под надежное крыло. Просто я очень сильно его захотела.
Прохожу через рамку металлоискателя и, под неусыпным вниманием полицейских, покупаю билет на утреннюю электричку — подтверждение легальности моего пребывания в этих стенах. Сбрасываю ношу на металлический стул и плюхаюсь рядом, отбив к чертям зад.
Здесь я хотя бы знаю точно, чего нужно опасаться и что следует предпринять в случае попадоса. Запускаю пальцы под потрепанный манжет, грею в них лезвие и пытаюсь осмыслить странную реакцию Юры на его наличие. Его испугало гребаное лезвие, а он до дрожи испугал меня. Остается только догадываться, что-за боль он прячет за душой и на какой фатальный шаг решается, заливая печаль красным вином.
Поддатые мужики-вахтовики, занявшие места напротив, сально пялятся на мои коленки, и я предусмотрительно одергиваю подол. Перехожу на другой ряд, располагаюсь на стуле в углу и наблюдаю за незнакомцами — уставшими мамочками с орущими детьми, парочкой, спящей в крепких объятиях друг друга, стариками со спортивными сумками. У людей, собравшихся здесь по воле судьбы, есть общая черта — вдали от дома они кажутся потерянными.
Я тоже словно потерялась между мирами, и больше не знаю, где мой дом...
Даже хорошо, что я именно тут, а не пускаю сопли, погружаясь в приторные бесполезные утешения Светы. Я злюсь на нее — она в сто раз хуже беспардонной Гели и ни хрена не разбирается в людях.
Покрепче обнимаю рюкзак, сгорбившись, опускаюсь на него опухшей от слез щекой и закрываю глаза. Гул голосов и бормотание диспетчера, долетающее с улицы, отдаляются и растворяются в тумане. Я падаю в черное вязкое болото тревожного сна.