Родная убогая квартира встречает меня привычным полумраком, разбросанным по полу мусором, вонью из опрокинутой пепельницы и звенящей замогильной тишиной.
Отца и след простыл — где-то продолжает попойку.
Прохожу в комнату и, бессильно сжав кулаки, замираю посередине — в ней явно похозяйничали папины кореша: дверцы шкафа зазывно распахнуты, ящики стола выдвинуты, их содержимое перевернуто.
В нищете есть единственный плюс — все свое я ношу с собой, поживиться тут нечем. Но ощущение въевшейся в поры грязи вызывает зуд по всему телу.
Через голову стягиваю неуместное в моих реалиях платье и, скомкав, забрасываю в шкаф. Отстегиваю чокер, ожесточенно тру руки и шею.
Внимательно всматриваюсь в бледное отражение в испорченном зеркале, прислушиваюсь к себе, но душа будто умерла — ее населяют только отголоски надежд и сожалений. Болит голова.
Состояние похоже на тяжелое похмелье, по крайней мере, папа тоже жалуется на слабость, головную боль и тоску, когда по утрам его настигают отхода.
Спотыкаясь через бутылки, шагаю в туалет за ведром и шваброй, заваливаюсь на загаженную кухню и, не чувствуя недосыпа и усталости, словно робот возвращаю в эти стены чистоту.
Нос щиплет от запаха хлорки. Хочется орать.
Прикрыв опухшие веки, полчаса отмокаю в ванне и словно наяву вижу наполненные смертельной тоской глаза Юры. Оттого, что он может смотреть совсем по-другому — заинтересованно, внимательно, долго-долго, превращая мозг в кашу, а тело — в податливое желе, становится еще хуже.
Со своей болью я справлюсь. Обязательно.
Разберусь, как выстоять и как больше не упасть на ровном месте. Буду взрослеть, меняться, стремиться наверх, бороться за место под солнцем и помнить Юру до конца своих дней.
Как внезапное наваждение, как первую любовь, долбанувшую кулаком под дых. Как самое первое фиаско.
Натираю мочалкой кожу, смываю несуществующую грязь, намеренно вгоняю мысли в рамки девизов и лозунгов, но душу по капле разъедает кислота.
Когда Света поведала мне о пережитом Юрой предательстве, я приняла его за банальную измену: отношения, в которых неведомая девушка, вильнув хвостом, первой поставила точку. Я и подумать не могла, что он был женат. Что он настолько сильно любил... ее.
А вот я ее ненавижу — за то, что счастливее и сильнее.
За то, что забрала его сердце, и оно никогда уже не будет моим.
Засовываю голову под струю ледяной воды и, стиснув зубы, мычу от тупой злобы и боли. Я прибила бы незнакомку собственными руками, только бы Юра вылез из кокона глухой холодной отстраненности и заново научился улыбаться.
Но даже сейчас, с развороченным сердцем и опухшим носом, мне хочется стать лучше ради него.
Сегодня первый день производственной практики — договоренности с тетей Валей достигнуты еще в марте, но я твердо решаю не отлынивать. Раз уж эта профессия станет моим будущим, нужно честно ее освоить. А занятость... поможет отвлечься от ноющей, пульсирующей, вызывающей тошноту боли и не вздернуться на ближайшей батарее.
Переодеваюсь в привычный шмот — штаны и толстовку, собираю волосы в хвост, побросав в рюкзак клубки и заготовки кукол, выхожу в подъезд и стучусь в квартиру напротив.
— Кируся! — Валентина Петровна при параде встречает меня в прихожей. — Папа твой всю ночь колобродил. Как схлестнулся с этим Кубанцевым, спасу от них нет. Ты сама-то где была?
— У друзей... — бурчу и едва не разражаюсь ревом в ее участливых объятиях. — Я сдаваться пришла. Возьмите меня в столовую...
До предприятия едем на такси. В просторной светлой кухне, заставленной гигантскими электроплитами, тетя Валя первым делом усаживает меня за стол и кормит от пуза, а потом я в поте лица помогаю ей готовить первые и вторые блюда, шинковать салат из капусты и разливать в стеклянные стаканы два вида компота.
Пашу до изнеможения, так, что к концу смены валюсь с ног, но все равно ощущаю себя сшитым из ошметков кожи монстром Франкенштейна. Я просто должна стряхнуть с себя невидимых химер и вернуться к тому, чем жила до встречи с ребятами. Должна помочь папе избавиться от грязного упыря, очистить свой дом от смрада и отчаяния, въевшегося в стены. Отныне моей мечтой будет только это.
Стаскиваю колпак, халат и фартук, на проходной прощаюсь с Валентиной Петровной, по разбитому асфальту добираюсь до автобусной остановки и наконец включаю телефон — тот разражается визгом и на глазах пухнет от оповещений о пропущенных звонках. Все они от Светы.