Юра не будет таким беззаботным, открытым и беззащитным уже никогда.
Никогда... Нет ничего страшнее и безнадежнее этого слова.
И я бы всю оставшуюся жизнь так и лежала на диване тупым гнилым овощем, но страх за папу и мое собственное будущее заставил подняться и выйти из духоты комнаты. Нацепить олимпийку с секретом в манжете, умыться холодной водой и, через досаду и ужас, раздирающий легкие, дышать и идти вперед. Пожалуй, если бы мы столкнулись с Гелей на улице, у нее едва бы повернулся язык назвать меня дерзкой отмороженной Шелби — скорее уж придавленной бытом старушенцией, зомби, бледной тенью...
Я нагружала себя повседневными заботами и домашними делами, самоотверженно посвящая все свое время единственному человеку, который у меня остался — папе. Благо, он с готовностью откликался на любой кипиш.
Зато мои старания с лихвой вознаградились — мы собрали неплохой урожай ягод на заброшенных дачах и заставили вареньями и компотом все полки в кладовке. Переклеили обои в прихожей. Купили в ломбарде подержанный ноутбук.
Существует два мира — мой, привычный и понятный, не дающий мечтать, населенный людьми типа Гели или шестерок Кубика, и мир небожителей. Нереальный, яркий и... усилием воли... почти забытый.
Но в первом я хотя бы ориентируюсь и не ощущаю боли. Стараюсь чаще гулять, не выпуская из поля зрения двери подъезда, вдыхать воздух августа и проветривать голову. Поддерживать уют. Радоваться мелочам...
И гордиться собой и папой.
В бескрайнем загазованном пространстве над городом кружатся золотые нити паутинок, лето отдает земле последнее тепло, еще совсем недавно свежая листва утратила сочность, поблекла и потемнела. Природа готовится к умиранию, в воздухе витают запахи яблок, сухой травы, сжигаемой ботвы, осени и скорби. Именно в это тоскливое странное время года целых восемнадцать лет назад я пришла в мир.
Сегодня мой день рождения.
Я дожила. Стала взрослой.
И чертова жизнь, как ни старалась, не смогла согнуть меня в бараний рог.
Уткнувшись подбородком в колени, сижу на мягком, сверкающем в предзакатных лучах рубероиде крыши, вслушиваюсь в приглушенные звуки оставленной далеко внизу улицы и безучастно рассматриваю виды, открывшиеся моему взору.
На многие километры на восток раскинулся огромный серый город в зеленой пене парков, скверов и старых дворов.
«Город имени меня...»
Дурацкую традицию тащиться через два микрорайона ради пейзажа, видимого с этой высотки, на мой др когда-то завела мама. По понятным причинам, традиция была надолго прервана, но, как только мне исполнилось тринадцать, я решила ее возродить и снова приперлась сюда. С тех пор и хожу каждый год.
Тереблю подол задравшегося платья, кошусь на безмолвных черных птиц, нанизанных на провода над соседней крышей, мысленно доказываю маме, что в честь таких, как я, прекрасные принцы не называют города, и смеюсь над собой.
Итак, мне восемнадцать.
Опасность оказаться в приюте миновала — теперь можно с чистой совестью скитаться, бухать, спать в любой канаве, и всем, в том числе и бдительной кураторше, будет на меня наплевать.
Наконец отцепятся соцслужбы, я смогу найти нормальную работу, а не подработку на пару часов в день, приобрету полную дееспособность и самостоятельность.
Столько проблем разом схлопнутся, превратятся в пыль, и открывшиеся перспективы пьянят.
Нет, о Юре я больше не думаю. И купленное им платье на мне только потому, что именно в нем я впервые показалась себе и ему красивой...
Вечер неспешно, но неотвратимо подкрадывается ближе, небо темнеет у горизонта, тишина звенит и пощелкивает в ушах. Здесь спокойно, но сердце сжимает еле слышная, навязчивая тревога.
Для нее нет причин, папа дома — шабашит на кухне, пробуя повторить рецепт настоящего узбекского плова. В обед он торжественно вручил мне банковскую карточку, намекнул на ожидающий подарок и благословил на прогулку: «Погуляй, Кир. Купи тот торт — медовый, свой любимый. Посидим, праздник отметим. Ладно?..»
Я бы ни за что не оставила отца одного, но недавно нашла в соцсети переписку с некоей Олей из Кирова. В диалоге он несказанно гордился мной, строил долгоиграющие планы на будущее, зазывал ее на свидание, и... до предела взведенная пружина в моей груди вдруг разжалась.
Он... исправился. Он точно завязал!
Потому меня и гложет безотчетная тоска — миссия по спасению самого близкого человека выполнена, мне больше нечем себя занять, и хандра и собственные нерешенные проблемы лезут наружу.
На далеком рекламном табло у каменной набережной светится время: 20.00. Хэппи бёздэй меня. Пора.