— Он мой лучший друг. Всегда им был... То есть, мы дружим с первого курса, но кажется, будто знакомы всю жизнь.
Звучит правдоподобно и искренне, и я продолжаю наседать:
— Расскажи про его бывшую. Какая она? Понимаю, ты не хочешь ворошить его прошлое, и это правильно. Это вообще не мое дело, просто... Я так его люблю, Эль... Я вижу, что и Юра старается, но... Эта тварь его сломала. Ненавижу ее... Она лучше меня, ведь так?
— Кир, послушай... — Пару долгих секунд на линии раздуются щелчки и прерывистые вздохи, похожие на тихий плач, но Элина отвечает уверенно и твердо: — К сожалению, я очень хорошо ее знаю. Она не заслуживала его любви. Ты намного мудрее, добрее, красивее... Ты лучше ее во всем, Кира. Всегда помни об этом и не смей себя принижать, поняла?
В разговор вклиниваются приглушенные гудки параллельного вызова. Быстро проверяю экран — звонит тетя Валя, — спешно прощаюсь с Элиной и бодро пищу в трубку:
— Здравствуйте!
— Кира, здравствуй, голубушка. А я тебе местечко в столовой выбила. Неполный рабочий день: можешь приезжать рано утром или сразу после занятий — все покажу и расскажу, приступишь с понедельника. Ты сейчас где? Все хорошо?
— Спасибо... — плюхаюсь на кровать и утираю дурацкие горячие слезы. — Все отлично, я у друзей живу. Как там папа?
— Колобродят... — сокрушается тетя Валя. — Но сегодня весь день тишина, и Кубанцева не видать. Не иначе, деньги у бедолаг закончились.
Многословно благодарю Валентину Петровну — работа мне очень нужна, так как сидеть на шее у Юры я не собираюсь, но после ее звонка тревога разрастается до паники и натурально изводит. Выбираюсь на кухню и долго соображаю, какие продукты сгодятся для приготовления ужина, но все летит из рук: стакан приземляется на пол и разбивается вдребезги, у солонки отваливается дно, и ее содержимое белой горкой оказывается в салате. Отказавшись от дурацкой затеи, сметаю осколки в ведро и перебираю в голове события уходящего дня, но ничто не выбивается из привычного хода вещей.
Успокаивает только появление Юры: он объявляет, что заказал доставку, отнимает совок и швабру и уводит меня в комнату. До глубокой ночи мы смотрим черно-белый фильм из золотой эпохи Голливуда, и я засыпаю на родном, уютном, теплом плече.
По традиции, врываюсь в аудиторию первой, занимаю свое место у окна и провожаю взглядом тачку Юры. Прикрыв ладонью зудящие от поцелуя губы, подавляю зевоту и здороваюсь с вошедшим преподавателем.
Я опять тороплю время: ерзаю на стуле и рисую на полях тетрадки завитки и цветочки, кошусь на часы, вытягиваю шею, чтобы разглядеть край стоянки... Она пуста, а перед самым окончанием занятий от Юры приходит смс: «Кир, Эля попала в больницу. Ярик очень просил сопроводить ее домой. В общем, я уже в самолете, а тебя будет ждать такси. Закажи себе на вечер что-нибудь вкусное. Не скучай. Утром увидимся, доброшу до колледжа».
Причины тревоги наконец становятся очевидными: с Элей стряслась беда. Со звонком вскакиваю и, побросав в рюкзак пожитки, бегу к такси, на ходу сверяясь с маркой машины и цифрами на номерном знаке. Падаю на сиденье и набираю Элине — на удивление, та отвечает после первого гудка:
— Привет, Кир.
— Что с тобой?
— Неудачно прокатилась на сноуборде. Говорю же: дерьмовая была идея. Перелом голеностопа, к частью, без смещения. Уже наложили гипс и выпустили на свободу, но Ярик все еще в трансе и сам не свой. Как ни прискорбно осознавать, мой тур закончен: завтра буду дома. Только вот ума не приложу, как доберусь до аэропорта.
Выругавшись от облегчения, перебиваю:
— Я тоже однажды ломала ногу — так себе удовольствие, крепись. Юра уже в пути, он поможет. И я помогу, как только ты прилетишь.
Не могу сдержать слез, а Эля, заикаясь, тихо шепчет:
— Спасибо...
Отстегиваю ремень безопасности, выбираюсь из такси, справившись с огромной стеклянной дверью, неловко вваливаюсь в сияющий огнями холл жилого комплекса и приветливо киваю консьержу. Лифт увлекает меня вверх, но его серебристые створки вскоре распахиваются, вынуждая шагнуть в безмолвие и полумрак. Избавляюсь от обуви и парадно-выходной одежды, поспешно надеваю домашнюю футболку, и она напоминает о прикосновениях Юры.
Брожу по огромным гулким комнатам, заглядываю в пустую студию, взбираюсь на барный стул в столовой и, борясь с подступающей мигренью, глубоко дышу. Без Юры тоскливо до слез и жутко.
Кажется, теперь я понимаю, почему он выбрал это гребаное чистилище в качестве жилья: нахождение здесь в одиночестве — изощренная пытка. Наказание себя за промахи. Аскеза.
Давлюсь давно остывшим чаем и холодной, оставшейся от завтрака яичницей, споласкиваю чашку и, сверкая пятками, убегаю в спальню. Нашариваю на стене выключатель, зажигаю светильник, плотно прикрываю за собой дверь и задергиваю шторы: снаружи сгустилась непроглядная ночь, в черном глянце стекол отражаюсь только я одна...