Чтобы не свихнуться, по-турецки усаживаюсь на мягкий ковер, мурлычу под нос дурацкую песенку и перебираю содержимое захламленной прикроватной тумбочки: записки и ежедневники деликатно не читаю — складываю в ровную стопку и возвращаю на место. На открытую пачку презиков и вовсе стараюсь не смотреть, но все равно невольно задумываюсь о девушках, побывавших в постели Юры до меня, и от этих мыслей подташнивает.
Засовываю руку в самый дальний угол, и из вороха бумаг выпадают два обмякших шерстяных тельца: готический Пьеро и темная Мальвина, когда-то подаренные мною Свете...
Мое смятение сродни удару под дых, но разум побеждает: скорее всего, именно Света и притащила их Юре.
Навожу на фигурки глазок камеры, фотографирую, отправляю вездесущей ведьме с подписью: "Почему они лежат в вещах Юры?", и от нее очень быстро приходит ответ:
«Для завершения обряда Юра должен был их сжечь. Вот придурок! Прости, котенок, но они никогда мне не нравились...»
«Какого еще обряда?» — набиваю следом, но Света не снисходит до дальнейшего общения.
— Вот стерва!..
Усаживаю кукол на полку рядом с моей уменьшенной копией и долго разглядываю — от подозрений, обид и горечи сосет под ложечкой, если не брошу это тупое занятие — точно взвою от тоски.
Снаружи вспыхивают малиновые огни.
Прячу Пьеро и Мальвину обратно, гашу свет, перебираюсь на кровать и натягиваю одеяло до самого подбородка. Лежу в темноте, ежусь от страха и холода и, прищурившись, смотрю записи старых стримов Юры — те самые, что обнаружила летом на заброшенном фанатском форуме. Девчачья заколка придерживает темную непослушную прядь, на лице сияет дурная широченная улыбка, солнечные квадраты застыли за его спиной на выцветших обоях с причудливо изогнутыми виноградными лозами... Я вдруг прихожу к выводу, что Юра снова стал походить на прежнего себя — чаще смеется, шутит и язвит, и в глазах тлеют мерцающие искры изумрудного огня.
Просыпаюсь задолго до будильника — в проем между шторами заливается яркий свет, но квартира погружена в звенящую тишину. Надолго зависаю в душе, плотно завтракаю, проверяю расписание занятий, хотя больная голова соображает с трудом. Сегодня мне понадобится учебник — тот, что рассчитан на два курса и лежит в ящике стола (если, конечно, отцовские кореша не пропили). Значит, придется показаться дома — иначе возмущенных воплей кураторши не избежать.
Выхожу на полчаса раньше — собираюсь с силами, торгуюсь с собой, но знакомые пейзажи за пыльным окном автобуса не вселяют оптимизма. Я совсем не уверена, что отец защитит меня от поползновений Кубика: остается надеяться, что у "веселой компании" действительно закончились деньги, и алкаши расползлись по норам. Возможно, папа трезв, хоть и мается с похмелья. Может даже я смогу с ним поговорить и уломаю взяться за ум!
Я опять увлеченно строю прожекты невозможного будущего: подбираю веские доводы для папы, представляю, как достойно он будет выглядеть в новой рубашке, но в кармане пиджака оживает телефон.
— Дарлин, доброе утро! Ты где? — встревоженный голос Юры заглушает рычание мотора.
— Еду домой. Нужно за учебником зайти...
— Понял. Только не ходи туда одна, окей? Подожди на остановке, буду через десять минут!
Юра сбрасывает звонок, не оставив возможности возразить, но мой дом возвышается в каких-то двадцати метрах, а за ним виднеется крыша шараги. Выпрыгиваю из средней двери и уверенно шагаю во двор — там пусто, только одинокий человек в оранжевом жилете остервенело сметает с асфальта желтые листья. Задираю голову — окна нашей квартиры закрыты, свет не горит, вопли и хохот не разносятся по улице.
Через две ступеньки влетаю на пятый этаж, отворяю ключом хлипкую дверь и мучительно прислушиваюсь к тишине: натужно гудит холодильник, из крана заунывно капает вода. Наконец глаза привыкают к потемкам, и я подмечаю идеальный порядок: накануне папа убрался, надраил пол, а теперь мирно спит — с дивана свисает его рука.
— Пап, привет! Просыпайся, я пришла!... — зову с порога, но он не реагирует, а застывшая, отдающая восковой бледностью рука не двигается.
"Он не проснется..." — давно забытый шепот мамы шелестит в ушах, и осознание волной животного ужаса подкатывает к вискам, сбивает с ног и разом отключает мысли. Только чей-то чужой, бессильный крик вырывается из моего рта и эхом разносится по обшарпанному подъезду.