Я безумно его люблю, он от скуки исполняет желания: развлекает, ублажает, выручает, но не становится от этого счастливее.
Как я могла быть настолько эгоистичной и тупой?!.
Да пошло оно все!..
Выбираюсь из кровати, снимаю футболку, вешаю на спинку стула и прислушиваюсь к звукам извне. Здесь было круто: спокойно, уютно, волшебно. Здесь я исполнила все свои мечты, расширила границы и повзрослела. Здесь я могла мечтать, глядя с невозможной высоты на казавшийся сказочным город, и реально верила, что он принадлежит мне.
«Юра, прости за навязчивость. Я не имела права отнимать твое время», — корябаю обломком карандаша на мятой салфетке, раскрываю шкаф и кончиком пальца трогаю вещи, чуть было не ставшие моими. Надеваю когда-то с боем добытое платье, набрасываю олимпос, проверяю наличие лезвия и с удовольствием обнаруживаю его в рукаве. Вешаю на плечо рюкзак, натягиваю пыльные стоптанные кеды и тихонько отваливаю — серебристые створки смыкаются, и кабина лифта медленно но верно возвращает меня с небес на землю.
За пределами сияющего, залитого светом жилищного комплекса клубятся сумерки, дождь проникает за шиворот, возвращая привычное, держащее в тонусе ощущение опасности, таящейся за каждым углом. Ныряю в подошедший автобус и устраиваюсь на свободном сиденье — денег нет, но кондукторша, уронив голову на толстые руки, мирно спит на своем троне, и я мысленно благодарю провидение за свалившуюся удачу. Я уже ничего не боюсь: настоящий город моего имени — с облезлыми стенами, загаженными мусорками и стаями бродячих собак — черно-белыми картинками мелькает за окном, в нем я словно рыба в воде.
Выхожу на нужной остановке и еще с полчаса брожу по окрестностям под разошедшимся ливнем. Собрав волю в кулак, поднимаюсь на пятый этаж, сражаюсь с новым замком и открываю хлипкую дверь. В потемках гудит древний холодильник, печально и монотонно капает из крана вода. Из глубин квартиры выползает панический ужас, набрасывается на меня, и я моментально включаю свет.
На правах полноправной хозяйки зашториваю окна, переодеваюсь в видавшую виды пижаму и, засучив рукава, приступаю к ликвидации окружающего меня хаоса: нахожу в ящике с инструментами разводной ключ и успешно ликвидирую протечку крана, разматываю провод устрашающе орущего пылесоса и катаю его за собой. Только теперь до меня доходит, что отцовского дивана в гостиной нет — Юра позаботился о моих чувствах. А еще я с тоской понимаю, что рядом с ним, в его тепле, мне было бы намного легче... Прислушиваюсь к шагам и негромким голосам на лестничной клетке, но Юра не торопится меня вызволять.
Что ж, это к лучшему. Я даже почти не боюсь.
Нет, я боюсь — до онемения в кончиках пальцев, до судорожных всхлипов и озноба на коже, — но нагружаю себя делами: до глубокой ночи машу шваброй, доводя пространство вокруг до состояния стерильности, а потом долго сижу на полу в гостиной — специально, чтобы полнее прочувствовать боль. Папа в лучшем из миров. Завтра станет легче и мне.
Встану чуть свет и прогуляюсь пешком до столовой — мне позарез нужна работа: чтобы жить, чтобы поставить на могиле отца памятник, чтобы когда-нибудь вернуть Юре неоплатные долги.
...Мне снится папа: сидит на том самом, больше не существующем диване, теребит край клетчатой рубашки, приглаживает волосы и вздыхает:
— Прости, что так вышло, Кир. Я был плохим отцом. Лучшее, что я мог сделать — умереть и избавить от проблем...
Вздрагиваю и обнаруживаю себя в своей тесной убогой комнате, под колючим тонким шерстяным одеялом из маминого приданого. От плача сводит челюсти, болят мышцы, стучат зубы, но за ребрами разлилась прохладная легкость, ком в горле исчез.
Сверяюсь со временем: еще несусветная рань, но именно в это время придется просыпаться, чтобы успевать к началу смены в столовой, а после — бежать на занятия.
Постояв под шипящей лейкой в ржавой ванне, вытираюсь жестким полотенцем и всматриваюсь в бездонные лужи глаз в мутном отражении зеркала: я больше не похожа на отчаянного загнанного подростка. Из-за стекла на меня молча пялится кто-то, похожий одновременно на отца и на мать, на Элю, на Свету, на всех, кто повидал некоторое дерьмо и повзрослел раньше.
Влезаю в любимое платье — все, что осталось от Юры, опускаю на дно рюкзака учебник и пару тетрадей и, набросив на плечи верный, ни черта не греющий олимпос, выхожу в подъездную сырость. Не поднимая головы, сбегаю вниз по бетонным ступеням, но между третьим и вторым этажами от стены отделяется тень и прет на меня.