— А подходящий, он какой?
— Великий воин. Кто-то, кто пролил много человеческой крови.
— Тогда у нас все в порядке, — мрачно отзывается Мулагеш. — А если… нет?
— Тут все зависело от того, как держался человек. Правда, часто случалось, что неподходящих гостей… убивали.
— Но не всегда?
Сигню качает головой.
— Помимо ритуала, имелись еще и другие способы попасть в Город Клинков. Если бы у нас был вуртьястанский клинок, к примеру. Или если бы мы умели погружаться в медитацию, как адепты. Тогда мы могли бы поднять меч и подчинить его себе.
— Подчинить? Как это? Я думала, что, если возьмешь в руки такой меч, станешь одержимым, — удивляется Мулагеш. — Как тот бедняга в гавани.
— Это такая улица с двусторонним движением, — говорит Сигню. — Клинки могли исполнять роль телефона, чтобы установить прямую связь с Городом Клинков. Просто когда Оскарссон взял в руки меч, он, как бы это сказать, не владел искусством медитации. А самое главное, у Жургута явно были другие планы, и обучение в них не входило. Так или иначе, но в древние времена этот привратник как раз отвечал за то, чтобы останавливать и изгонять подобных паломников. Недостойные не могли установить связь с Городом Клинков.
— Хорошо. Если меня пропустит привратник, — говорит Мулагеш, — потом что?
Тут она вспоминает свое видение — город, над которым высится странная белая цитадель.
— Там замок? Башня? Может, даже обиталище самой Вуртьи?
— Я не знаю, генерал, — говорит Сигню. — Вам известно больше, чем мне. Вы ведь там побывали.
— Отлично, — вздыхает Мулагеш.
Сигню обращает взгляд к востоку, где протянулась изломанная линия вуртьястанского побережья. Утесы похожи на складки темной измятой скатерти, блестящей в серебряном свете луны.
— Иногда я забываю, каким прекрасным может выглядеть этот пейзаж.
Мулагеш что-то ворчит себе под нос.
— Здесь, в этих краях похоронен сын Валлайши Тинадеши. Вы знали об этом?
— А? — переспрашивает Мулагеш. Потом она все-таки вспоминает, о чем идет речь. — А, да. Малыш.
— Ему было четыре года, когда он заболел и умер от чумы. Да, совсем маленький.
— Безумная идея — перевезти сюда семью.
— Времена были другие. И я не уверена, что она планировала ту беременность. Но вы правы. Честолюбие и обязанности… в общем, все это безмятежному сну не способствует.
Мулагеш косится на Сигню. Она никогда ее не видела такой несчастной и сосредоточенной.
— Когда смотришь, что ты там видишь?
— Помимо скал? Это сложно объяснить.
— А ты попробуй.
— Ну хорошо. — И она показывает рукой: — Я вижу там идеальное место для гидроэлектростанции. И не одной. Мегамунды, гигамунды вырабатываемой энергии. Еще я вижу прекрасные места для нефтеперегонных заводов, для фабрик и прочих промышленных объектов. Вода — это жизненно важная вещь для промышленности, особенно пресная вода, — а в Вуртьястане нет в ней недостатка. Вот расчистим мы ложе реки… Ох, это же настоящая промышленная революция, и после нее край полностью преобразится.
— Иногда мне трудно понять, любишь ты эти места или ненавидишь.
— Я люблю их — у них большой потенциал. И я ненавижу прошлое. И в настоящем мне все не нравится.
Она подтягивает к груди колени и обхватывает их руками.
— Ты относишься к местам, где вырос, так же, как относишься к своей семье.
— Как это?
Сигню надолго задумывается:
— Нравиться и любить — это разные вещи.
Следующим вечером Мулагеш задремывает в своей каюте, убаюканная волнами. Тут из кубрика раздается ворчанье — притом растерянное — Сигню.
— Что? — спрашивает Мулагеш, садясь. — Что там?
— Мы почти на месте.
— А. Ну это же хорошо, разве нет?
Мулагеш встает и проходит в кубрик.
Сигню прижимает к глазу подзорную трубу, разглядывая то, что кажется крохотной кочкой на горизонте.
— Да. Нет. Я хотела приблизиться к нему днем. А нам еще идти несколько часов.
Она опускает подзорную трубу.
— Ночью туда нельзя. Ночью… там все по-другому. Или так кажется.
— Так что нам делать, шкипер? Я не знаю, нам теперь в дрейф или, как там это называется, лечь и ждать следующего дня?
Сигню качает головой.
— Тут в дрейф не ляжешь — кругом другие острова и островки. Это слишком опасно. Но на Клыке есть пристань — она не ахти, конечно, но сойдет. — Она морщится и высовывается из люка. — Подожди немного.