— И взяли мы город в осаду, и стояли под ним три недели и четыре дня, и они открыли перед нами ворота и признали свое поражение. А наши мечи обрушились на них, как капли дождя на крышу дома. Они думали, что мы пощадим их, оставим их жить, если они покорятся, что за глупцы, Матерь наша, что за глупцы…
Турин слушает их — каждую страшную повесть о каждой жуткой победе. Они рассказывают всякий свою историю, снова и снова, вспоминают о сделанном, радуются тому, чем заслужили место в посмертии. И каждый раз, рассказывая, они обращаются к Матери, и каждый раз она слышит упрек в их обращении. Да, они многое совершили во имя ее, но кажется, что они в глубине души вовсе не хотели делать это, и сейчас она их взяла и предала.
Мулагеш прислушивается к бормотанию, затем смотрит на залитый золотистым светом проход, ведущий прочь из дворика.
— Так, — шепчет она, — где, демон побери, Чудри?
Она бродит по коридорам и улицам Города Клинков, перебегает через мосты, ходит по набережным каналов и заглядывает в широкие туннели. Не все улицы вымощены белым камнем — многие из них покрыты разбитыми и скованными в единое целое щитами, прямо как в том куполе на Клыке. Турин все посматривает на горизонт, пытаясь узреть гигантскую башню из своего видения, но здания и статуи настолько высокие, что за ними трудно что-либо разглядеть. На самом деле у нее только получается задирать голову и смотреть вверх.
На улицах группками стоят адепты — все они в полусне бормочут что-то свое, прямо как те, что она видела во дворике. Они не обращают внимания друг на друга, не то что на Мулагеш. А потом она замечает, что, вне зависимости от того, где они стоят, все они смотрят в одном направлении, словно могут видеть что-то за всеми этими стенами и статуями.
Но тогда… на что же они смотрят?
А отчего бы не проследить за ними? Конечно, здравый смысл сопротивляется этой идее, но Мулагеш решается: она бежит от адепта к адепту, от группки до большой толпы, и все они смотрят и смотрят, словно взгляды их как магнит притягивает что-то в глубине города.
Вот она проскальзывает между двумя высокими, бормочущими адептами, которые стоят на узком мостике цвета слоновой кости, и… замирает на месте. А потом делает пару шагов назад и смотрит на канал.
В Городе Клинков этих каналов бессчетное количество, а тот, над которым Турин сейчас стоит, самый большой. Она смотрит вниз и видит огромное число мостов и мостиков самых причудливых форм.
И на одном из мостов, где-то в четверти мили от нее, что-то лежит на ступенях.
Нет, не что-то. Кто-то. Человеческое тело, обмякшее и неподвижное, лежит на мосту. И этот кто-то тоже с ног до головы облит красным.
— Ах ты мать твою… — тихо говорит Мулагеш.
Она пробирается через толпу адептов и бежит по набережной к этому мосту.
Как же так. Так не должно было быть, как же так…
Турин выбирается из толпы и видит: волосы, длинные темные волосы стекают по белым ступеням. Мулагеш видит это — и поникает. Потому что знает, что это. И кто это.
Она медленно идет к телу.
Это женщина. На ней обычная гражданская одежда, однако с одного взгляда на патронташ, гранаты и сумку становится понятно — это все армейские боеприпасы. Мулагеш осторожно поддевает ногой сумку и открывает ее. Внутри лежат перевязанные бурые трубки с металлическими колпачками. На которых четко различается надпись: «Тротил».
Взорвутся — все здесь разнесут к хренам…
— Вот, значит, куда подевалась взрывчатка со склада, — вслух говорит она. — Вуртьястанцы ее не крали. Ее украла ты.
Почему-то хочется смеяться, но что-то не до смеха. Проклятье, какая глупость, как же так…
Затем она вздыхает, присаживается и переворачивает тело на спину.
Какие у нее были ожидания, она и сама не знает. Мулагеш видела досье и фотокарточку, своего рода идею человека, а не самого человека. И все равно при взгляде на тело молодой сайпурки, холодное и одеревеневшее тело, сердце отзывается неожиданной болью.
— Сумитра Чудри, — говорит Мулагеш. — Проклятье…
Тело не слишком разложилось, видимо, время тут идет не так, как в обычном мире. На брови — шрам, который Чудри заработала в столкновении у туннеля в шахты. Какая же она молоденькая, ей еще и тридцати нет. А в темных глазах — злость?.. Словно она поверить не может, что это с ней произошло, что она зашла так далеко, чтобы только умереть здесь, на мосту через канал с призрачной водой.