— А что это было?
— Вы решите, что я рехнулась.
— Я видела много такого, от чего можно рехнуться. Можете смело рассказывать, я вас слушаю.
Гожа склоняет голову к плечу, задумавшись, а потом выговаривает — странным, сонным голосом:
— Сначала я подумала, что это пугало. Не человек. А так, подобие человека, сделанное из всяких… штук.
— Штук?
— Да, штук. Обрывков, да. Гвоздей. Лохмотьев и шипов. Человек из шипов, шесть или семь футов ростом, темный и безликий… А еще он держал в руках блестящий меч, яркий такой, серебристый. Я не верила своим глазам, пока он не развернулся и не вошел в дом.
Между ними повисает молчание.
Гожа поворачивается.
— Вы мне не верите. Думаете, я с ума сошла. Правда?
Мулагеш после паузы отвечает:
— Я не… ладно. Твою мать. Я не знаю, чему верить. На нем была такая одежда? Из лохмотьев и… и шипов?
— Я не знаю. Я даже не знаю, мужчина то был или женщина. Ночь, не разглядеть. Но он и та женщина переглянулись, как будто говорили без слов. А потом он вошел в дом.
— Расскажите мне об этой женщине.
— Ну, как я уже сказала — невысокая. В темном плаще — фиолетовом или зеленом, точно не скажу. И она накинула капюшон на голову. Так что я ни лица, ни даже рук не разглядела.
Осторожная, значит, если с ног до головы замоталась.
— А что случилось после того, как мужчина в одежде из шипов вошел в дом?
— Я привязала пони на просеке к востоку отсюда. Он начал ржать и дергаться — напуган, видать, был. И я испугалась: а вдруг та женщина и человек из шипов увидят меня. Вот я и убежала. А через два дня услышала, что Богдана с женой нашли мертвыми.
— А вы не думаете, что это Богдан был в одежде из шипов?
— Богдан — он как все здешние мужчины, сайпурка, — еду в детстве нечасто видел. Я бы не сказала, что он был, как это говорится, здоровяк.
— А вот мужчина в той одежде — крепко сложенный?
— Да уж, выглядел он впечатляюще, я аж испугалась, — тихо говорит Гожа. — Он как из кошмара вышел. — И она смотрит на Мулагеш. — Вы думаете, эти люди и убили Богдана с женой?
— Похоже на то.
— Но почему? Зачем убивать угольщика деревни Гевальевки? Кому он был нужен, бедолага?
— А вот это хороший вопрос, — кивает Мулагеш. — Убить легче тех, кто никому не нужен: угольщика с женой, семью на одиноком хуторе…
— Но зачем вообще это делать?
— Выглядит так, словно это… ритуал, что ли, — отвечает Мулагеш. — Церемония. Тела разрезаны особым образом, одежду вот специально подобрали. А кто-то стоит неподалеку — чтобы удостовериться, что ритуал совершился.
— У вуртьястанцев много церемоний, — говорит Гожа. — А до Мига было еще больше, я уверена. Но о такой церемонии я никогда не слышала.
— Это не значит, что ее не существует, — пожимает плечами Мулагеш. — Но для чего она нужна — не понимаю.
Гожа разворачивается и идет к двери. На пороге останавливается и говорит:
— Странно, конечно, что я говорю это восточнице. Но я надеюсь, что вы поймаете этих людей.
И она сердито прищуривается:
— Мы не свиньи и не козы, генерал Мулагеш.
— Я это знаю.
— Надеюсь, остальные, кто форму носит, думают так же.
Мулагеш стоит на пороге и смотрит, как Гожа идет через лес. Затем глядит вверх — где там солнце, который час? Судя по всему, уже сильно за полдень. А ей нужно быть в городе вечером. Пропустит назначенное Сигню время — пиши пропало, ждать следующего свободного ее часа можно до самой старости. И Мулагеш оглядывает напоследок хижину.
А это что такое? Мулагеш склоняет голову к плечу, всматриваясь. Вот это, в углу?
Что-то там такое серебристо поблескивает. Мулагеш трогает это что-то пальцами и выносит на свет.
Немного похоже на графит — такой же мягкий и рассыпчатый.
— Вот дерьмо, — тихо говорит Мулагеш. — Не может быть…
Где же эта дверь в погреб? Мулагеш резко дергает ее на себя и прыгает вниз.
Там тесно, темно и влажно. Она зажигает спичку, на стенах тут же принимаются плясать теплые отблески. Богдан снес сюда только самое необходимое — горшки с водой и шкуры, на которых можно спать. Она смотрит вверх: где там угол, в котором она нашла серебристый след?
В углу погреба земля чуть поблескивает. Мулагеш присаживается на корточки: ну-ка, что это такое? Похоже на руду, легкую и мелкую как пыль. Она явно просыпалась сюда из угла через щели в полу. Турин дотрагивается до блестящей кучки пальцем — та тут же рассыпается, как сахарный песок.
Мулагеш знает, что это. Еще вчера она видела целые кучи этой руды.
— Тинадескит, — шепчет она. — Проклятье, это действительно он.