Сигню слегка бледнеет:
— Это не имеет никакого отношения к Сумитре Чудри.
— Вы так в этом уверены? А может, у вас есть еще какие-нибудь секреты от меня, Сигню? Или это был единственный? Потому что, если я шепну на ушко Бисвалу о том, что здесь происходит, он вашу стройку по камушку разнесет. Просто на всякий пожарный случай.
Сигню так и стоит с открытым ртом, не зная, как быть дальше.
— Эта… эта женщина подвергает риску нашу страну! Все провалится в тартарары, если мы оплошаем с работами в гавани! И ты и дальше будешь стоять и смотреть?
— Ты умная девочка, Сигню, — говорит Сигруд. — Поэтому должна понять: тебя загнали в угол. Если у тебя есть что сказать — скажи ей.
Сигню в отчаянии вздыхает:
— Я рассказала все, что знала, о Сумитре Чудри. Я никогда ничего не скрывала!
— Посмотри мне в глаза, — говорит Мулагеш, подступая ближе. — И повтори мне это.
Ледяные глаза Сигню ярко вспыхивают:
— Я клянусь, генерал. Я клянусь.
Мулагеш некоторое время пристально смотрит ей в глаза, затем кивает:
— Ну хорошо. Я тебе верю. Пока.
— А… а статуи… вы ведь…
— Не буду о них шептать на ушко? Не знаю, я еще не решила. У меня и так забот полон рот, так что я не хочу дополнительных осложнений.
— Я так понимаю, нам придется довольствоваться этим. Пока, во всяком случае. А теперь, если мы уже закончили угрожать друг другу, можно я отведу отца на встречу с Бисвалом? И где твоя шапка?
Сигруд пожимает плечами:
— Ветром унесло.
— Ну ладно. Мы подыщем тебе другую. Идем. Нам пора.
Все трое направляются к выходу из цеха. Сигруд кашляет и что-то бормочет про то, как он бы с удовольствием побыстрее оказался в штаб-квартире и лег спать.
— Твои комнаты уже готовы, — сердито отвечает Сигню. — Мы разместим тебя в сьюте под маяком.
— О, — говорит Сигруд.
— Это лучшие комнаты в здании, — сообщает она.
Вот как у нее так получается — вроде бы пару слов всего сказала, а как злобно.
— Мне это вовсе не нужно, — возражает Сигруд. — Приходилось мне спать в местах…
— Я знаю, — отрезает Сигню. — Но это не имеет никакого отношения к делу. К делу имеет отношение то, что ты довкинд и все ждут, что мы примем тебя как положено. Если бы я тебя отправила в стандартную комнату в рабочем общежитии, они бы подумали, что я не выказываю тебе должного уважения.
— Тогда… тогда я скажу им, чтобы не смели так думать! — резко возражает Сигруд. — Я скажу им — пусть своим делом занимаются!
— Так тоже нельзя делать! Они подумают, что ты меня выгораживаешь! Это раньше ты был никто, а сейчас… сейчас люди ждут от тебя великих дел!
— Ты прямо как твоя мать, — бормочет Сигруд.
— Если это значит, что я умная, то да, я как мама и считаю это компли…
Мулагеш перестает вслушиваться в их разговор. Она еще не была в этой части цеха, потому не видела массивную, футов пятнадцать высотой статую у железной стены. Самый вид ее заставляет Мулагеш встать как вкопанная. И сердце словно пронзает острой льдинкой.
Она тут же ее признала. Еще бы нет! Ведь именно ее, точнее, ту, с которой статуя была изваяна, Мулагеш видела той ночью: как она вставала из моря и клала огромную ладонь на утесы. И даже жуткие сцены на нагрудной броне врезались ей в память — она видела их, эти ужасы, вздымающиеся стеной перед ее ошеломленным взглядом.
— Вуртья, — шепчет Мулагеш.
Она застывает перед статуей. Изваяние такое бледное, что кажется — лунный свет пронизывает его насквозь, будто статую слепили из белейшего и чистого снега. Она стоит на постаменте, а у ее ног — купель, такая большая, что кажется ванной на львиных лапах. А на постаменте выгравированы все титулы:
Интересно, кто мог поклоняться такому чудищу. Даже не верится. А потом Мулагеш понимает: она так считает потому, что они, сайпурцы, победили. Как однажды в один из пасмурных жестоких дней Желтого похода сказал Бисвал: «Война — это ад, такой, что ни божествам Континента, ни их поклонникам даже и не снился. Ад требует от нас вести себя сообразно себе. И те, кто принимает его таким, какой он есть, — тот и победит».
Вуртьястанцы, похоже, с удовольствием принимали его таким, какой он есть. Они поклонялись ей, сделали из этого национальную идею, создали целую культуру, опирающуюся на всегдашнюю готовность вступить в бой и вести жесточайшую войну. И они сделали это и потому раз за разом побеждали. Они пережили Войну Божеств и захватили практически всю обитаемую землю.