Чанну разобрал смех, который ей едва удалось сдержать. Но она заглушила его стоном.
— Мне действительно страшно спрашивать об этом, но… — Тут она поняла, что с надеждой смотрит на его колонну. — Что случилось с людьми, которых мы спасли? Кроме завывалы, конечно.
— Сорок из тех пятидесяти, которых мы нашли, были доставлены на станцию живыми.
— О, Гу! — воскликнула она и наклонилась вперед, скрестив руки на коленках и положив на них голову. — У нас даже не было времени сосчитать погибших, да? Проклятье! Мы должны были сделать хотя бы это! — Она вновь откинулась на спинку кресла, мрачно рассматривая все вокруг, словно ее возмущала по-прежнему оставшаяся уютной обстановка.
— Я знаю, — сказал ей Симеон. — Признаюсь, что допустил ошибку.
— Не только ты, — сказала Чанна и всхлипнула, но всего один раз. Чтобы подавить уже подступавшие к горлу рыдания, она с силой зажала рот рукой, так, что заболели губы. Всего через миг она снова заговорила: — А станция?
— Хотя бы здесь все обошлось благополучно, — сказал он и представил ей подробнейший отчет о том, как замечательно он контролировал ситуацию. Хорошие новости: к счастью, никто из персонала не пострадал, не было нанесено значительного ущерба самой станции и транспорту, за исключением рудовоза, что, впрочем, заслуживает отдельного разговора. Теперь прибывающим кораблям приходится ютиться в дальнем конце станции — временно, конечно.
Закончил Симеон приглашением на вечеринку, организованную для пилотов-добровольцев, куда могли прийти все желающие. Чанна дослушала с трудом, ей едва удавалось держать глаза открытыми.
— Никогда не думала, что доживу до того дня, когда так устану, что откажусь от участия в массовой попойке.
— Расслабься хоть чуть-чуть, крошка, — сказал Симеон. — Ты ведь действительно умирала. Во всяком случае, ты сама так считала. Даже мне кажется перебором собираться на вечеринку через два часа после воскрешения из мертвых. Только помни слова: «Ешь, пей и веселись сегодня — ибо все мы смертны». И все будет тип-топ.
Чанна умудрилась улыбнуться.
«Она выглядит ужасно, — озабоченно подумал он, — да и чувствует себя наверняка не лучше».
— Как ты отнесешься к тому, если я закажу тебе сюда шампанское или что-нибудь в этом роде?
— Очень даже положительно, — едва слышно, но с чувством сказала она.
— И ты обязательно должна что-нибудь съесть. Доктор Чаундра говорит, что после этого ты начнешь поправляться. И у тебя больше не будет болеть голова.
— Я — «за». — Она встала и, покачиваясь, побрела в кухню, чтобы найти что-нибудь перекусить. Чанна долго пялилась на буфет, не понимая, что там видит, когда дверь в гостиную, зашипев, отъехала в сторону. Она похромала к выходу, чтобы посмотреть, кто пришел, и успела как раз вовремя, чтобы столкнуться с самим Мартьяном в сопровождении официантов, заполнивших гостиную.
— Ах, моя дорогая отважная мадемуазель! — Шеф-повар щелкнул каблуками и низко поклонился. — Я счастлив приветствовать вас. Мы, персонал «Периметра», решили отблагодарить вас за необыкновенное мужество, которое вы проявили, спасая станцию. — Его рука торжественно показала на сервировочный столик — Это лишь скромное выражение нашей признательности, я понимаю, но сегодня вечером мы готовили для вас от всего сердца и, мне кажется, превзошли себя. Но это ничто по сравнению с нашей благодарностью. — Он снова поклонился, на сей раз не так низко, но прижав руку к сердцу.
Чанна глупо улыбалась ему, пока не смогла собраться с мыслями и сказать, что это очень любезно с его стороны.
Он предложил ей руку, чтобы подвести к креслу. В тот же миг вся его свита пришла в движение. Принесли стол, постелили скатерть, налили вино, положили салфетку, а на тарелку положили еду. Даже обслуживание казалось тожественным ритуалом, произведением искусства. Симеон узнал настоящие земные трюфели, украшавшие закуску, а главным блюдом стало легендарное carre d'agneau Mistral[25] Поговаривали, что рецепт его приготовления принадлежал самому Эскофьеру, бывшему с детства кумиром Мартьяна.
«Могу поспорить, они прожевали бы для нее все, если бы она попросила об этом», — удивленно подумал Симеон.
— Ах, месье Симеон, — Мартьян издал трагический вздох, с совершенно нейтральным выражением лица, которое всегда бывает у обычных людей, когда они обращаются к кому-то невидимому. — Как бы нам хотелось отдать и вам свою дань восхищения.
Симеон тут же спроецировал собственное изображение на экране в колонне, заставив его признательно улыбнуться и слегка кивнуть.