Его глаза зажглись, и необыкновенно легкое тепло разлилось внизу ее живота. Амос поднялся со своего места и сел рядом с ней, чтобы их бедра слегка соприкоснулись. Он взял ее руку в свои.
«О-о-о, — подумала Чанна. — Если бы это демонстрировалось по головидению, все полотенца в доме стали бы мокрыми от слез».
— Ты не одинока! Я с тобой, — сказал он проникновенным голосом.
Час спустя развитие событий дошло до той точки, когда они, взявшись за руки, переместились в комнаты Чанны. «И пошел Симеон вместе с его мнением к черту, — подумала она. — Я собираюсь получить удовольствие».
Они были раздеты уже на три четверти и распалились еще больше, когда Симеон имитировал стук в дверь и кашлянул из гостиной.
— Симеон-Амос, сюда идет Рашель. — Его голос был нейтральным, но Чанна с яростью подумала, что различает в нем едва сдерживаемый смешок.
— Что?! — бессильно вскрикнул Амос, в то время как они моментально сели, вытянувшись по струнке.
— Сюда? — переспросила Чанна. — Что ты имеешь в виду под словом «сюда»?
— Она в коридоре, снаружи, — жизнерадостно сообщил Симеон. — Впустить ее?
— Минуточку, — безнадежно изрек Амос, вскакивая с постели и спешно собирая одежду.
— Это мое, — заявила Чанна, вытаскивая из кучи свою рубашку.
Амос стрелой вылетел из ее комнаты, открыл дверь в свое жилье, бросил туда одежду и побежал к дверям гостиной. Поняв, что на нем надето одно белье, он бегом вернулся в свою комнату, схватил одежду и попытался натянуть ее через голову, врываясь обратно в гостиную. Рукава завязались и запутались настолько безнадежно, что ему показалось, что комбинезон ожил и начал ему сопротивляться.
Чанна закатила глаза, вздохнула и отправилась в ванную.
— Холодный душ и полотенце, — сказала она аппаратуре. «Все, что мне было нужно для полного счастья, так это Рашель под дверью», — подумала она.
Амос сделал глубокий вдох, наконец-то натянув на себя комбинезон.
— Почему я так нервничаю? — спросил он у самого себя. — Мне никому не надо отчитываться за свои поступки. Надо мной нет никакой власти. — С другой стороны, Рашель могла закатить ужаснейшую сцену. Но по крайней мере ее разгневанный отец, брат, дядя или кузен едва ли ворвутся сюда с охотничьими ружьями, чтобы разрядить их в него.
Он пошел открывать. Ему удалось отскочить назад как раз вовремя, чтобы избежать удара кулака Рашели, направленного в дверь гостиной.
— Рашель! — выпалил он.
Она остановилась, глядя на него. Она тяжело дышала: ноздри раздувались, на бледно-оливковой коже блестел пот.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она.
Амос уставился на Рашель в изумлении.
— Тебе прекрасно известно, что я здесь делаю, — ответил он. Амос уже достаточно овладел собой, чтобы говорить с обычно присущей ему вежливой властностью, и теперь видел, что она дрогнула. — Я живу в предназначенном управляющему жилье, потому что являюсь одним из управляющих станцией. Я постоянно и очень усердно учусь, чтобы оправдать возложенную на меня честь. Я же говорил тебе об этом. Я рассказывал всем. — Его глаза слегка расширились — просто оскорбленная святая невинность.
Ее глаза, наоборот, сузились.
— Это правда, Амос, что ты говорил всем. Но ты не сказал мне!
— Ладно, — успокаивающе сказал он, — хорошо, заходи.
Он вежливо положил ладони ей на плечи и подвел ее к кушетке.
— Садись!
Она посмотрела вначале на него, затем на кушетку, словно подозревала в этом какую-то ловушку, перед тем как осторожно присесть на нее. Не отрывая от него взгляда, она похлопала ладонью по месту рядом с ней.
— Тоже садись, — настаивала она.
— Хочешь чего-нибудь из прохладительного?
— Нет. Я жду объяснений.
Он взял черный стул с прямой спинкой, поставил его перед ней и сел. Теперь ее глаза расширились, и она выпрямилась, выглядя еще более оскорбленной, чем прежде, если это еще было возможно.
— Я глубоко извиняюсь, — сказал он, — если обидел тебя, но я был очень занят. — Он не сказал то, что подразумевалось само собой — и она должна была работать, устраивая собрания среди бетелианцев, чтобы помочь им вжиться в свои временные роли. — Я рассказал Джозефу о наших планах и считал, что он должен будет все тебе объяснить.
— О! — иронично заявила она. — Ты рассказал Джозефу. Ладно, тогда, конечно же, было совсем не нужно просвещать меня! Он мог сказать мне о твоих планах все, что ему угодно, и этого было бы вполне достаточно. Значит, этой ночью я отправлюсь спать с мыслью, что ты переехал сюда не ради этой сучки, последней потаскухи.