— Ну, тур ты редкий, да. Но пока еще не совсем тур, чтобы тур, — кивнул Маронге.
— Тур?
— Тур.
— Да ты меня хоть «дурак» зови, я не понимаю! — В отчаянии кричал Том.
— Ты поймешь, что мне нужна одежда, тур, или нет? — Строго спросил Маронге.
Наступило молчание. Что-то шло совсем не так, как ожидали оба. Маронге сел на пол, игнорируя жест Тома, приглашавший к столу. Том тоже сел на пол.
— Еды я тебе сам могу дать, — Маронге вынул полоску сушеного мяса и радушно предложил его Тому. Это был остаток того великого вождя, Маронге берег ее на тот день, когда сожжет последнюю палочку, но ради такого случая…
— Так. Мясо у меня есть. Что он хочет? Еще? Или пить? Или спать? Может, проводить его в рабочую комнату? — Он снова повел Маронге по комнатам. Маронге шел величаво, степенно, спрятав мясо обратно в сумку. В ту комнату, куда привел его Том, Маронге вбежал с радостным криком — много, много всего тут было такого, что хотя бы отдаленно напоминало ему дом. Он чуть не прослезился, но сдержался, сел перед свечами и запел. Том очарованно слушал, но подпевать стал по-французски, а точнее, на диалекте. Совпадение вышло не ахти, но Маронге оценил старание, встал, отцепил одну тсантсу и сказал: «Ты бери эту. А мне дай, что одеть!»
Том благоговейно взял тсантсу и впился в нее глазами. Только спустя время заметил он, что Маронге так и держит руку ладонью вверх.
Что только Том туда не вкладывал! И еду. И воду. И сигареты. И кукол вуду. И спицы. И…
Тщетно. Старший отрицательно качал головой, сердито крича: «Тур!»
Осатанев, Том сунул тому в руку первое, что попало под руку в комнате. Солдатское шерстяное одеяло. И приготовился умереть, если ошибся. Старший явно гневался.
Такого выгодного обмена Маронге не ожидал никак! Он сложил оделяло вдвое, отрезал лишнее, скатал, убрал в сумку, в оставшемся куске прорезал дырку и получил теплое пончо. Лучше и не придумать. Руки и ноги были свободны, а свернувшись, можно было и укрыться им, и положить кусок под голову. Маронге обрадовался, вытащил из сумки небольшй камешек, из тех, чем царапал окно в самолете и протянул Тому. Потрясенный Том понял, что ему суют и отрицательно затряс головой.
— Тур! — Почти ласково сказал Маронге и всунул алмаз в руку черному гаитянину.
25
— Шеф, это прозвучит бредом, но мы, кажется, нашли того, кто так исправно режет головы. Это не человек. Точнее, не человек нашей расы, а, пожалуй, и вида, — измученной гонкой последних месяцев, инспектор стоял перед шефом. Его некогда флегматичный подчиненный стоял рядом, пожирая глазами начальство.
— И что ты предлагаешь? — Брюзгливо спросил шеф.
— После бойни на реке он словно пропал. Вы помните, тогда еще дело забрало ФБР, но потом вернуло, якобы как закрытое.
— Да, тогда они здорово облажались, помню, — улыбнулся шеф.
— Но это не было финалом, шеф. Убивать он не перестал. Хуже другое, город наводняют тсантсы, грубо говоря, сушеные головы. Причем ладно бы, их везли полоумные туристы. Нет. Такого качества в своей практике я еще не видел. Они идут из черных кварталов, там их и скупают, и пускают дальше в город, и используют сами для своих диких обрядов, но факт прост — источник этих голов там. Я прошу об одном. Снимите нас официально с дела. Дайте нам неделю повозиться с ненужными бумажками. Нас пасут, плотно, умело пасут. Может, ФБР, может, нет. Но не бандиты. И уж точно, не колдуны, простите. Назначьте на наше место, а лучше, попросите помощи от ФБР, пусть пришлют свою группу. Повод я дам — только что нашли труп белого без головы и без печени. И без сердца. Каннибал снова тут. В городе. Да он и не уходил.
— И?
— Я не вел файлов в компьютере, шеф. Осторожности ради. Весь материал у меня тут, в смартфоне. И записи, и выводы, и журналы, и фотографии, и фоторобот, и все, что душе угодно. Все, что мы наскребли. Через неделю-две мы вам или принесем голову этого каннибала, или его в наручниках. А еще лучше, шеф, выгоните нас обоих официально, со скандалом и шумом, из полиции.
— Я знаю тебя двадцать лет. Ты точно не сошел с ума со своим каннибалом? В городе убивают людей сотнями, они пропадают, сбегают из дома, гниют на дне реки, в каналах, в земле, у каннибала были и подражатели, помните, резню в двенадцати домах?
— Да. Это была топорная имитация. Каннибал никогда не трогал аудио или видеоаппаратуру. Эти разбивали все. Он не знал, что это. Он дикарь. Животное. Те, кто его имитировал, преследовал другие цели.
— Дело забрали тогда у нас, как раз, и отдали ФБР. Толку вышло ноль. Хорошо. Вы уволены, два маньяка. Приказом оповещу сегодня же. Валите отсюда. Сроку у вас — две недели. Если меня самого не выгонят за это время, а вы ничего не сделаете — я обещаю, несмотря на нашу дружбу, увольнение останется официальным. Свободны.
Две недели прошли, оставив ощущение тягостного и длинного, дважды високосного года. За это время инспектор Реджинальд, обретающий, наконец, имя, подвел итоги. Но, увы, ни с кем не поделился ни выводами, ни наблюдениями. Напарник его знал столько же, почти столько же, но на нем была другая часть работы. И он записей не вел вообще. Под строжайшим запретом.
Вечером двое белых, подойдя на лодке со стороны реки, тихо высадились на берег. Одеты были в черное, с ног до головы, даже лица скрывала темная ткань.
— Сегодня, Янсен, я обещаю, мы запишем на этот смартфон последний файл. Этот каннибал не охотится на новую луну, как ты помнишь. И, судя по тому, что несут, обеляя себя, негры из гетто, он живет тут, на берегу. Я смотрел старые карты. На новых этого места нет. Под нами — небольшая сеть старого коллектора. Он осушен. И совершенно безлюден, там не живут даже бомжи и наркоманы. Даже сатанисты там не собираются.
— Боятся? — Полушутя, спросил и второй, наконец, получивший имя, коп.
— Не знают, где вход. Он был скрыт. Тут и так до черта всяких мест, куда не то, что коп, собака хера не совала, чтобы искать то, не знаю, что. Будет весело, Янсен. Не надо стараться его задержать, если только он не спит или не пьян. Это самоубийство. Как только увидим его — если он там — стреляем на поражение. Кричать без толку, он, как я понимаю из бреда негров, не говорит ни на одном из языков города.
— Ясно. Боишься?
— Пока да. «Пока» — это потому, что, если мы и дальше будем лажать, башкой тронешься. А тогда будет нестрашно, — с этими словами Реджинальд исчез прямо посреди холмистой почвы чуть выше берега.
— Мужик, ты где? — Встревоженно спросил Янсен вполголоса.
— Включай ПНВ. Фонарики исключены. И молчи. Чтобы не увидел. Говорить будем или над трупом, или над задержанным. Учти. Его еще надо незаметно доставить в лодку. Если с ним, или его телом, напоремся на местных негров, особенно, гаитян, — нам попросту пиздец. Все. Работаем.
И два смелых человека, два действительно смелых и порядочных человека нырнули в дыру, в которой, скорее всего, обитал нелюдь, словно последний, мерзкий, прощальный плевок времен дикости и безумия, чудом угодивший в цивилизованный мир.
Маронге не спалось. Он задумчиво смотрел на свою духовую трубку, затем на тсантсы, новые и старые, готовые и проходившие обработку, в общем, скорее, благодушествовал. Ночь Черного Неба царила над деревней белых, а оттого он привычно сел дома. Он помнил, чем кончаются порой такие ночи.
…Никогда еще Реджинальд и Янсен не двигались так тихо и осторожно, глядя под ноги и перед собой, чтобы ненароком не наступить на что-то, или не споткнуться, или не поймать какой-нибудь подарок от ублюдочного мелкого выродка. Тише. Еще тише. Ткань одежды не шуршала, обувь на резиновом, мягком ходу, совершенно глушила звуки и без того неслышных шагов…
…В его жилище будто вломилось чудовище, из тех, на которых ездили белые…
…Даже одежду и все, что брали с собой, Реджинальд предварительно два дня проветривал на балконе. Чтобы отбить любой запах человека. Так охотятся в лесу. Перед выгрузкой на берег, оба прополоскали рот холодным чаем, тоже старый способ, кажется, сибиряков, идущих на промысел…