— Ты, кажется, рад этому? — усмехнулся Артур. — Странно для того, кто недавно заявлял о потере интереса к делам Чёрной Церкви после смерти дочери.
Альфред на мгновение задумался, а затем кивнул.
— В чём-то ты прав. София умерла полгода назад, не получив нужное ей лекарство, поскольку я не успел разработать вакцину. Вероятно, это случилось потому, что я уделял слишком много времени экспериментам Церкви. В тот момент мне довелось познать все муки Харата. Я возненавидел себя, свою работу и Лариони, осознав, что предал любимого человека, ради которого когда-то всё и начинал. Но теперь, кажется, я действительно испытываю сожаление о том, что не смогу увидеть рождение своего другого чада, которому отдал столько времени. За эти годы Гатс стал для меня почти как сын.
Артур с отвращением скривился.
— Похоже, Дункан всё-таки ошибался на твой счет. Некоторых людей не способна исправить ни любовь близких, ни собственная гибель.
— Хватит строить из себя самого правильного в этом жестоком мире, — взорвался профессор. — Что ты знаешь о тех муках, через которые я прошел? Как ты можешь думать, что мне не известны угрызения совести за совершенные дела.
— Угрызения совести? — Артур насмешливо фыркнул. — Все вы, чудовища в человеческом обличии, говорите одно и то же. По факту ваши страдания ничего не значат, ведь они ничему вас не научили. Когда я выберусь отсюда, пожалуй, промолчу и не стану рассказывать трубадуру о том, кого встретил в этих казематах. Узнай он правду, ему было бы противно.
— Как всё гладко и красиво устроено в твоём мире, — ответил Альфред. — Черное и белое, добро и зло. Подобные взгляды — прерогатива юности, но ты ведь не просто человек. Не просто Покинутый. Как может Губитель говорить такие вещи.
Артур поморщился.
— Хватит уже. Я же просил.
— Нет уж, изволь выслушать. Ты несколько раз упомянул Дункана, предположив, что он возненавидел бы меня, узнай правду. Но ты неправ. Каролан многое знал обо мне. Он часто посещал Софию, когда моя дочь была жива. Они вместе завтракали и ужинали, смеялись и разговаривали. Я не скрывал, что работаю на Лариони, пытаясь создать лекарство для неё. И никогда Дункан не осудил меня. Вот почему твоё презрение — всего лишь твоя собственная эмоция. Не строй из себя истину в последней инстанции.
В этот момент за дверью темницы раздался звук шагов. Альфред печально улыбнулся.
— Ты сказал, что выберешься отсюда. Но, судя по всему, твоя самоуверенность тебя подвела. Я узнаю шаги Дрюса. Сейчас ты познакомишься с человеком, который стократ хуже меня.
Скрип ключа оборвал беседу. В комнату вошёл худощавый человек, физиономия которого была перекошена от неизвестной болезни. За ним следовал раб с бездымной лампой и двое лаборантов. Глаза доктора Дрюса поразительно напоминали рыбьи, будучи такими же безжизненными и тусклыми. Пальцы рук были скрюченными и шишковидными.
— Заждались меня, как я погляжу, — сухо произнёс Дрюс, приближаясь к растянутому на стене Токра.
Окинув его быстрым взглядом, он подошел к Зойге и поставил рядом с ним кожаный чемодан, напоминающий дорожный саквояж. Затем грубым движение проверил глаза профессора, оттянув каждое веко.
— А ты, старик, значит, ещё зрячий? Интересно. Ну, это дело поправимое. Ещё одна порция древесной проказы, и за пару часов омертвение роговицы завершится.
Артур не выдержал.
— Оставь его, мразь. Если не хочешь, чтобы я раздавил твой череп своими руками.
Дрюс проигнорировал слова юноши, быстро и ловко завершив укол мутного раствора. После чего сделал небольшую пометку в блокноте и спрятал его в чемодан.
— Ублюдок, — прошипел юноша. — Обещаю, что я прикончу тебя, как только выберусь отсюда.
— Извини, что? — Дрюс с искренним изумлением посмотрел на юношу. — Ты сказал, выберешься отсюда? У тебя всё в порядке с рассудком, Токра? Ещё никто не сбегал из Храма Пятёрки. Не сегодня, завтра, я самолично разберу тебя на органы. А пока всё, что мне от тебя понадобится, это твоя кровь. Подключайте его, чего стоите, остолопы?